Мировозрение и деятельность митрополита Платона (Левшина)

Митрополит Платон (Левшин)

Бессарабова Нина Вячеславовна,
кандидат исторических наук,
преподаватель Московского гуманитарного института им. Е. Р. Дашковой.

Митрополит Московский Платон (в миру — Петр Георгиевич Левшин) (1737 — 1812 гг.) оставил весьма интересную автобиографию, в которой для создания объективности использовал прием, известный с античных времен. Он повествовал о себе в третьем лице.

В мемуарах есть такие строки: "...когда... государыня императрица Екатерина II, избирая его в учителя к сыну своему спросила, почему он избрал монашескую жизнь? — ответствовал: «по особой любви к просвещению». На сие — императрица — «Да разве нельзя в мирской жизни умножать просвещение?» «Льзя, ответствовал он — но не столь удобно, имея жену и детей, и разные мирские суеты, сколько в монашеской жизни, где по всему свободен»"1.

Платон пользовался репутацией одного из самых образованных людей своей эпохи. Сам иерарх также не скрывал своей образованности. В его записках приведен следующий случай. В 1763 г., будучи наместником Троице-Сергиевой лавры, он принимал в монастыре едущую в Ростов и Ярославль Екатерину II. Приглашенный к царскому столу, Платон настолько поразил беседовавшего с ним Я. П. Шаховского, что тот, не найдя подходящих слов для восхищения ученостью молодого наместника, сказал императрице, что это «не человек, а урод» — потому что такие познания не могут быть у обычного человека2

Сын причетника Георгия Данилова из подмосковного села Чашниково, учась в Славяно-греко-латинской академии, не имел денег на лишнюю пару обуви и ходил постигать науки босиком, неся в руках свои "новые коты, чтобы не истоптать их, и одевал их только у Академии"3. Вряд ли он тогда мог представить, что сделает головокружительную карьеру: в 24 года станет наместником Троице-Сергиевой лавры, через два года — духовным наставником великого князя Павла Петровича и придворным проповедником, в 31 год — членом Святейшего Синода. В 33 года мы видим его архиепископом Тверским, в 38 — Московским. В день своего пятидесятилетия Платон был провозглашен митрополитом.

Столь стремительный взлет во многом предопределила исключительная одаренность Платона, проявившаяся весьма рано. По его собственным словам, в восьмилетнем возрасте он «мог уже один без помощи другого на клиросе отправлять все божественные литургии». Не достигнув двадцати лет, он собирал на свои проповеди множество народа, получив прозвища «апостол Московский» и «второй Златоуст». Ощущение своей особенности, возникшее в ранней юности, повлияло на формирование характера Платона. Подобающая духовному лицу скромность вряд ли была ему присуща. Так, он подробно сообщает о добродетелях отца и матери, а потом резюмирует: «Поминается здесь о свойствах родителей Платона, дабы изъявить, что оные... и в нравах рожденного от них некоторым образом видны». Неоднократно иерарх подчеркивает не только свои способности, но и высокие моральные качества: «В... науках, в Академии преподаваемых, был Левшинов отлично успешным, и из всех товарищей почитался первым... никогда ни с кем он не ссорился и не бранился, ибо имел нрав мягкосердечный и в случае уступчивый и стыдливый». Даже свою внешнюю привлекательность Платон не обходит вниманием: "...и красота лица, и написанная на нем живо невинность и непорочность нравов каждого привлекали, ибо был откровенен и искренен... лукавствовать и хитрить не знал..."4. А вот Екатерина II была не столь высокого мнения о моральных качествах иерарха: «Он блудлив, как кошка, а труслив, как заяц», — сказала она как-то статс-секретарю А. В. Храповицкому5.

Не удовлетворяясь тем, что дают ему учителя, Петр Левшин активно занимался самообразованием: «сам собою» освоил географию, историю и даже греческий язык (последний — по выпрошенной у одного из приятелей грамматике, изданной на латинском языке), «и всегда с удовольствием Петр о себе говорил, что он па греческом языке сам себе учитель». Учеба занимала у него практически все время, "можно поистине сказать, что не знал кроме трех мест — дома, церкви и школы"6.

Вероятно, осознание своих талантов и своей исключительности могло подталкивать Петра Георгиевича к мысли об успешной карьере, причем совершить ее он хотел только на церковном поприще: «единственно был склонен к духовному званию, а паче к монашеству». Когда ему предложили стать студентом открывающегося Московского университета (чего желали многие его однокашники по Академии), будущий иерарх «никак на это не соглашался, и совершенно отрекся так, как и от других светских ему предлагаемых состояний». Стремление принять монашество объяснялось не только любовью к просвещению, но и нежеланием ограничивать свои духовные труды семейными заботами: «Хотя почитал он безженство нелегким бременем для немощи плоти, но напротив, всегда со страхом воображал супружеское состояние, каким трудностям, заботам, скорбям, бедствиям подвержен женатый и мирской человек, содержа жену, дом, воспитывая детей... и ежели какое от этого получают утешение и удовольствие, то сия чаша несравненно более горечью растворена». Кроме того, будущий митрополит хотел жить, не задумываясь, откуда появляются материальные блага, а автобиография свидетельствует, что бытовой комфорт он весьма ценил. На заре карьеры, по собственному признанию, «особенно Платону нравилось, что все в Лавре он находил готовое; всегда довольный был стол и напитки, и выезд, и нимало он о том не заботился». Даже по прошествии нескольких десятилетий иерарх помнил, что по приезде в Петербург в качестве духовного наставника великого князя помимо 1000 руб. жалованья ему были «определены от Двора жилище и содержание», включавшие в себя "по штофу водки на неделю, по бутылке рейнвейну на день, меду, полпива, кислых щей, дров... нескудное число, белье столовое и посуда всякая дворцовая с парою лошадей и с конюхом"7.

Будущий митрополит обеспечивает свой карьерный рост традиционным для мирян того времени способом — он умеет обратить на себя внимание высокопоставленных лиц и пользоваться услугами покровителей. Оказавшись в Троице-Сергиевой Лавре, П. Г. Левшин добивается расположения архимандрита Гедеона, бывшего одновременно придворным проповедником, который "столь его возлюбил, что предпочитал всем и имел его при себе безотлучно"8. Трижды приезжая вместе с покровителем в Петербург еще при Елизавете Петровне, молодой монах с его помощью завел знакомства в самых высоких кругах, как церковных, так и придворных. На него обратил внимание митрополит Дмитрий (Сеченов), он произвел благоприятное впечатление на А. Г. Разумовского, а И. И. Шувалов хотел «представить его императрице с тем, чтобы его отправить на своем коште в Париж в Сорбонну». Но тут желания одного благодетеля пошли вразрез с интересами другого — Гедеон не отпустил своего протеже...

Став духовным наставником Павла Петровича (прежде всего благодаря тому, что сумел произвести при личной встрече благоприятное впечатление на Екатерину II), Платон несколько лет прожил при дворе. Он впоследствии писал, что чувствовал себя тогда не очень комфортно, и даже пришел к выводу, «что и в монастырях есть что-то похожее на придворное», а именно — когда ты лишаешься высочайшего (или архимандритского) внимания, от тебя отворачивается весь двор (либо весь монастырь)9.

Н. И. Панин при назначении Платона к Павлу Петровичу "разными предложениями его испытывал... хотел узнать, не суеверен ли Платон"10. Опасения Никиты Ивановича оказались напрасными — «второй Златоуст» имел репутацию просвещенного духовного лица.

При этом он довольно резко отзывался о современной ему европейской философии, полагая, что идеи просветителей опасны для государственных устоев. Так, канцлер И. А. Остерман читал: «...новопроникшие философические начала, угрожающие не только религии, но и политической основательной связи, требуют всеприлежной предосторожности». В переписке с духовными лицами Платон тем более не стеснялся в выражениях. Его другу, архиепископу Казанскому Амвросию (Подобедову) были адресованы следующие слова: "Справедливо, что новая философия опасна для религии. Но эти философы не так лукавы, как иезуиты, которые из всех двуногих самые негодные и самые коварные и не уснут, пока не сделают зла"11.

Осуждая европейских мыслителей, Платон охотно пользуется просветительской терминологией, говоря в своих трудах об «общем благе», «общественной пользе», «свободе», «законе гражданском», «разуме», но не всегда он вкладывал в эти понятия тот же смысл, что передовые философы. Создается впечатление, что, внимательно ознакомившись с их трудами, иерарх стремился не столько раскритиковать их взгляды, сколько высказать свою точку зрения по тем же вопросам, которые волновали и их. Причем какие-то положения оппонентов он может принять, а в чем-то он перерабатывал и дополнял их идеи, формулируя собственные воззрения.

И просветителей, и Платона волновал вопрос о свободе человека. Иерарх писал, что человек одарен «свободностию», поэтому мы «не яко машины, стремлением управляемые, но с рассуждением и советом беспринужденно избираем доброе или злое». Французские философы, скорее всего, согласились бы с подобным утверждением, но вряд ли стали, как московский иерарх, расслаивать свободу на четыре «пласта», выделяя «естественную», «моральную», «евангельскую» и «церковную» свободы12.

Иногда Платон вступал в полемику с тем или иным просветителем, и, споря с ним по одному вопросу, мог согласиться в другом. Так, в отличие от Ж. Ж. Руссо он не идеализировал «естественное (то есть первобытное) состояние», полагая, что «свободностью естественной наслаждался первозданный Адам, а кроме него может быть никто». Вместе с тем, иерарху пришлась по душе теория общественного договора, которой тот же Руссо уделил немало внимания. Платон полагал, что люди «правительству других покой свой и безопасность поручили», и так возникло государство. Но вряд ли просветители согласились бы с включением в концепцию общественного договора церкви как «души общества» и «священного союза», помогающего человечеству перейти с низшей стадии «естественного состояния», где нет «общего союза» и все внимание человека направлено «на себя одного», к состоянию «общежительственного союза», в котором "человек уже должен желания свои, намерения, слова и дела наклонять не к пользе единственно своей, но паче к пользе общественной"13.

Вслед за европейскими мыслителями Платон высказывает идею ответственности власти перед гражданами, провозглашает обязанность государства заботиться о подданных. Так, он пишет о крестьянах: "Сей род людей есть первый в государстве своею многочисленностию и упражнением своим самый полезный... А потому желательно, чтоб на сию неповинную и многоплодную государственную отрасль правительство внимательно воззрело бы и отняло бы все те пагубные причины, кои приводят их в бедность, и улучшило бы их состояние"14.

Платон, как и просветители, несовершенным порядкам своего времени противопоставлял идеал общественного устройства, призванного обеспечить общее благо и процветание общества, защитить человеческое достоинство. Но в отличие от них он полагал, что для этого необходима прежде всего «симфония» государства и церкви, когда "церковь и общество, вера и закон гражданский, гражданин и христианин... суть совершенно согласны"15.

Источниками для формирования взглядов Платона послужили идеи просветителей, традиции православной духовности и русские мировоззренческие ценности (прежде всего — коллективизм и приоритет общего над личным). Особенно ярко это проявляется в его взглядах на соотношение коллективного и индивидуального. Если у Гельвеция утверждалась идея всемогущества «личного интереса» как скрытого двигателя человеческого поведения: «Личный интерес есть единственная и всеобщая мера человеческих поступков», то Платон полагал, что таким основным побуждением должно выступать «общее благо». При этом «любовь к Богу должна почитаема быть выше, нежели любовь к ближнему и к самому себе, так же и любовь к обществу должна быть больше собственной». Эгоизм, называемый им «самством», Платон сначала осуждал, но к 1770-м годам не без влияния просветителей пришел к выводу, что самоуважение и забота о себе — вещи все-таки естественные и необходимые. Очень много внимания иерарх уделял общественному благу, ради которого, как традиционно считалось в России, каждый человек должен уметь поступиться личными интересами: "Ищи всяк пользы своей, прибытка своего: сие есть безгрешно. Но при этом с великим вниманием рассматривай... не выходит ли из того подрыва пользы общества, которого ты и сам член... лучше и полезнее в таком случае понести некоторый урон, ибо сохранится чрез то целость общественной пользы"16.

Во взглядах Платона на труд и богатство просветительские и православные установки переплетаются столь тесно, что их трудно разделить. Иерарх утверждает обязанность труда для каждого человека: «Человек рождается на труды». Преобразование мира на христианских началах путем работы в нем — вот путь христианина. Труд прославляется Платоном не как процесс создания земных благ и творчество, а как средство воспитания в человеке самодисциплины. Что касается соотношения труда и молитвы, то «одно другому не только не противно, но и... помогает». Каждый должен употреблять свое богатство «к чести Божией, к пользе общей, к пристойному себя содержанию».

Можно обнаружить немало общих тем в трудах иерарха и российских мыслителей его времени. В частности, это критика российской действительности.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий