Воспоминания о старце Клеопе

Архимандрит Арсений (Папачок)

Я несказанно обрадовался, когда познакомился с отцом Клеопой однажды лютой зимой, в феврале, и он принял меня, разыскиваемого службой безопасности, в Сихастрию. К тому времени я уже был одет в подрясник, я не был новоначальным, я уже два года прожил в монастыре. И на духовном совете с самыми близкими к нему отцами – Паисием, Ианнуарием, Кассианом и Макарием, маститыми насельниками монастыря Сихастрия, – отец Клеопа решил отправить меня в лес, в пустыню.

Места эти были довольно чужие для меня, они располагались в сильном удалении от людей и были мне незнакомы: лес, горы и пропасти. Потом пошел снег, и метель мела 13 дней не переставая, так что замело все тропинки. Но меня навестили спустя какое-то время: жив ли я еще – потому что никто не мог поверить, что я еще жив. Конечно, они нашли меня живым. Я был жив, весел и получил в пустыне огромную пользу.

Когда я уходил в пустыню, все преподали мне свое благословение. Я их очень почитал.

Не скажу, чтобы я тогда очень возрадовался, увидев, что на ногах у отца Клеопы одни лапти. Отец Паисий протянул мне 18 кусочков сахара…

Я спрашивал себя: почему меня отправили в пустыню? Прежде всего, потому, что они знали силу воздействия и высоту пустыни.

Здесь, в пустыне, нужно уметь беседовать с деревьями. Извлекать пользу из их глубокого молчания и того величавого движения, какое бывает, когда бьют ветры, и тогда понимаешь, какое важное значение в деле служения Богу имеет стойкость. У деревьев глубокие корни, и нужно уметь расслышать их величественную речь в их глубоком молчании.

Потом меня взяли из пустыни, и я пришел в монастырь. Я считал важнейшим делом заботу о спасении; и отец Клеопа не задавался вопросом о комфорте, но о жертве, без которой нет спасения. Потому что только жертва и Крест дали Христу власть судить после распятия.

  Я сильно прилепился к нему душой и очень рад, что могу сказать: меня формировали такие люди во главе с отцом Клеопой.

В известный момент, в Великий четверток, в монастыре совершилось то, чего я никогда не видел, – омовение ног ученикам. Отец Клеопа, который был настоятелем, поставил и меня в ряд тех, кому он должен был омыть ноги. Это было очень полезным для меня. Он велел тогда, чтобы меня впредь не называли братом Ангелом (таково было мое имя), а обращались ко мне «отец Ангел», потому что и я учил там народ.

Что еще приносило мне подлинную и радость, и пользу, так это то, что отец Клеопа улавливал тонкие частности в жизни монаха. Он не пренебрегал этими тонкими частностями и у каждого поощрял задатки, вложенные в него Богом.

Великий Клеопа был одарен особыми благодатями. Проповедовал ли он, молчал ли, сила его личности ощущалась даже в малейшем движении, происходившем в монастыре.

Однажды мы с ним оказались вместе в лесу. Среди совсем молоденькой поросли нас застал беспощадный проливной дождь. Мы были друг от друга метрах в 30–40 и могли видеть друг друга через жиденькие кустики, и он замахал мне рукой, повелевая идти к нему, где, как он считал, кустарник был погуще, чтобы мы могли укрыться, потому что не найти было места, где бы на тебя не лило с неба. Мы промокли насквозь.

Я колебался, не хотел идти, потому что тоже нашел хорошее место, и сказал ему об этом, но все же пошел, потому что он звал меня с настойчивостью. И вот когда я отошел метров на 20–30, молния ударила в то место, где я только что стоял. И я сказал себе: «Смотри-ка, что значит послушание». Он был вдохновлен Богом и настойчиво звал меня как будто потому, что нашел лучшее место, а на самом деле благодать Божия сделала так, чтобы в меня не попала молния. И она ударила в то место, где только что был я.

И вот, скажу я вам, мы оба побежали к одному необычайно огромному дубу, с очень размашистой кроной, который высился метрах в 20–30 от кустарника, на открытом месте, чтобы спрятаться под ним от дождя. Но не успели мы до него добежать, как молния ударила и в этот дуб.

Тогда мы оба поняли, что Бог сохранил нас, и предоставили дождю поливать нас, сколько ему будет угодно, только бы не пойти против воли Божией. И после этого омовения, ниспосланного свыше и принятого нами со всей любовью, мы обняли друг друга и поняли, что Бог явно хранит нас и помогает нам, но и без жертвы тоже нельзя.

В другой раз мы с отцом Клеопой в лесу спали – я на корнях одной огромной ели, а батюшка под другой такой же большой, метрах в двух-трех от меня. И вдруг змея выползла из того места, где спал я, и поползла к отцу Клеопе. Я ему крикнул:

– Батюшка, змея ползет!

Он говорит:

– Оставь ее, пусть тоже погреется.

Мы искренне вели себя так. Мы не притворялись, такое не шло нам; мы хотели только одного – подчеркнуть путь спасения, который в действительности не что иное для каждого из нас, как крест, понимая, что крест – самое достохвальное дело на земле, то, что дало Спасителю власть судить.

А через какое-то время в ель, под которой я спал, ударила молния, так что от нее осталась одна только коряга. Это потрясло меня, но я не хотел впадать в мнительность, предрассудки и домыслы. Я смотрел на вещи со всей серьезностью в тот момент, который переживал, понимая, что, когда переживаешь такой момент, самое главное – сохранять самообладание, чтобы не свернуть на опасный путь.

Так что рядом с отцом Клеопой по монастырям, по лесам… Я невыразимо высоко ценил его добросовестность как служителя Божия, и, разумеется, его духовное присутствие не прекращается и теперь.

Он очень сильно склонен был к подвижничеству. А я все больше к самообладанию и трезвению. Из-за этого у нас было много споров, и я объяснял ему, почему так будет лучше для того, чтобы подать пример его братьям1.

Отец Герасим наш спал в гробу, подсыпав овсяной соломы, с кладбищенским крестом в изголовье, и таскал землю в тачке, говоря, что изнуряет коня (то есть плоть). Одним словом, был великий подвижник.

Брат Василий, поступивший в монастырь вместе с отцом Клеопой, был старшим из них. Он нес послушание при овцах и пел дойны2. Он называл Матерь Божию «Владычица». Знал Псалтирь наизусть, но не проявлял такого подвижничества, как отец Герасим. А когда ему предложили уйти в лес, в пустыню, он даже выдал такую шуточку: «Я бы ушел в пустыню, если б вы разрешили мне взять с собой бочонок брынзы».

Итак, было явно, что этот человек трезвился, и потому он служил аргументом в пользу моей точки зрения, и я приводил его в пример даже его братьям, которые были какие-то святые. Брата Василия забрала Матерь Божия через три дня после того, как бесы избили его в монастырском дворе с такими визгами, что сбежалась вся обитель.

И я так сказал отцу Клеопе:

– Не был ли брат Василий выше, чем подвижник Герасим?

Он сказал мне:

– Да! Так сказал и отец Паисий.

 

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий