Игумения Митрофания (в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен)

Игумения Митрофания (в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен)

Но Святейший Синод, в конце концов, утвердил устав общины, предложенный игуменьей, а покровительницей общин стала сама Государыня Императрица Мария Александровна, жена Александра II. Сначала матушка Митрофания пустила на благоустройство своей обители и создание общин всё свое немалое наследство, потом стала привлекать к пожертвованиям богатых купцов и промышленников, стремившихся получить право ношения чиновничьих мундиров или быть награжденными орденом Анны за благотворительность: он давал право на неплохую пожизненную пенсию.

То, и другое игуменья обещала выхлопотать пред императрицей, к которой она по-прежнему была вхожа как бывшая фрейлина. И это у нее действительно получалось, но когда поток таких «благотворителей» иссяк, наследство кончилось, а созданное ею монастырское хозяйство и общины требовали миллионы, которых у нее не было, игуменья Митрофания решила, что цель оправдывает средства.

И, используя свои связи при дворе и высокое происхождение, решила конвертировать их в нужные ей миллионы. Первой жертвой стала Медынцева, московская купчиха, обладавшая  большим состоянием, но, поскольку над ней было установлено опекунство, т.к. она тихо спивалась, то не имела права распоряжаться своим имуществом, хотя ежемесячно ей выдавалась немалая сумма – 600 рублей, но этого ей не хватало.

В феврале 1873 года прокурору Петербургского окружного суда Анатолию Фёдоровичу Кони была передана жалоба от купца Лебедева на Митрофанию, которая, по его словам, выпустила поддельный вексель на 10 тысяч рублей от имени самого Лебедева, с его фальшивой подписью. 20 марта игуменью арестовали. Это было только началом. Словно бы застоявшееся озеро – проломившее ветхую плотину благочестия – рванёт поток грязи, лжи. Обвинения будут озвучены от самых глупых до самых неожиданных. На суде станут говорить о том, что Прасковья Григорьевна для услаждения собственного быта, ради своих помощниц, готова была на вымогательство, на кражу, на подлог. Фёдор Никифорович Плевако (выступивший поверенным по делам Солодовникова и Медынцевой) вовсе назовёт её Тартюфом, игнорируя все рассказы о сдержанности и самоотречении Митрофании. Будет громко и чётко объявлено, что игуменья вела теневую торговлю, что она много лет занималась подделками векселей – умея перенести на бумагу точную копию тех подписей, которые имелись у неё в несомненном виде.

Заодно было устроено дело о подозрительных векселях Солодовникова, ходивших со странным удостоверением от игуменьи, о поддельных векселях Макарова. Заговорили о том, что под деньги, которые «должны будут получены в пожертвование», Митрофания брала заёмы. Затем было открыто дело о пропаже денег Медынцевой.

Анатолий Кони потом напишет в воспоминаниях: «… никто не двинул для неё пальцем, никто не замолвил за неё слово, не высказал сомнения в её преступности, не пожелал узнать об условиях и обстановке, в которых она содержится. От неё сразу, с чёрствой холодностью и поспешной верой в известие о её изобличённости, отреклись все сторонники и недавние покровители. Даже и те, кто давал ей приют в своих гордых хоромах и обращавший на себя общее внимание экипаж, сразу вычеркнули её из своей памяти, не пожелав узнать, доказано ли то, в чём она в начале следствия ещё только подозревалась»[16].

Главным обвинением от московской интеллигенции звучало то, что игуменья была слишком деятельна, что задуманные ею дела и преобразования были слишком новы для современных обстоятельств и потому – невыполнимы. Говорили, что она слишком торопилась вперёд, вынуждена была доверяться многим людям, в результате чего, действительно, не по своему желанию могла быть вовлечена в дела преступные (могла среди сотен нужных ей подписей, среди сотен безудержных дел упустить одну-другую подпись ложную, одно-другое дело противозаконное).

Примером того, что именно люди образованные думали об игуменье, могут быть слова Забелиной, написанные к стенографическому отчёту о деле Прасковьи Григорьевны: «Что такое игуменья Митрофания? Это человек замысла: вот ея достоинство и в этом ея несчастье. В женском теле – мужская энергия, с пылким, смелым воображением, обгоняющим практические расчёты ума; при недостатке средств – обширные планы, для осуществления которых требовались бы сундуки разве государственнаго казначейства; современныя общественные идеи под монашеской рясой, даже, к сожалению, чересчур современныя. Прибавьте к этому высокое положение по рождению, возвышение в служебной иерархии и лёгкость влияния на административныя сферы в следствие доступа к высшим особам: вот вкратце все черты, из которых составился характер последовавшего преступления… К сожалению, не было руки, которая бы остановила её вовремя; не было ума и воли из тех, которые имели право на влияние, которые бы разъяснили ей скользкость пути, которые возбранили бы дальнейшие шаги при первом поползновении на дорогу, несродную монашескому призванию, монашескому смирению и отречению»[17].

Едва окончился процесс в Москве, Митрофания была выслана в Петербург – чтобы отвечать по заведённому против неё делу Смирновых (как выяснится позже, поводом для разбирательства был ложный донос корнета Д. Д. Толбузина). «По окончанию следствия по делу Смирновых <…> Митрофания поселилась, по собственному желанию, до окончательного решения своей участи, близ монастыря Киновии, в местности отдалённой от центральных частей города и своею безлюдностью и уединением вполне отвечающей тому внутреннему душевному состоянию, в котором находилась в то время невинно осужденная игуменья»[18].

Дело получилось необычайно громким. Его обсуждали во всех домах. Оно стало главной темой для толков, пересудов. О нём писали – не только газетные статьи, но также целые книги, в которых давался подробный разбор жизни, заслуг и преступлений Митрофании. Более того, на сюжет этого разбирательства Александр Николаевич Островский написал одну из своих комедий – «Волки и овцы», где волком, конечно же, была коварная игуменья, над которой тогда с таким удовольствием смеялись театралы.

Все былые враги, завистники Прасковьи Григорьевны объединись единой силой и подкупом, подлогом стремились к одному – усадить ненавистную женщину в тюрьму.

В состав присяжных заседателей московского окружного суда, которые должны были вынести решение по делу игуменьи, входили два раскольника… Они, конечно, помнили все гонения, которым Митрофания подвергала их единоверцев в Серпуховских лесах. Прочие присяжные в несколько дней по «неизвестным» причинам успели побывать в домах, где имя Прасковьи Розен считалось скверным…

Неволя. Тюрьма… Жестокое обращение тюремщиков. Боли в ногах. Молитвы на стёртых коленах. Безумный шёпот в полусне. Воспоминания, забытье. Утрата сил и частые вопросы – почему, как так могло случиться? А потом снова – молитвы, слёзы…

Митрофания хотела уединиться. Тело её ослабло, да и на силу рассудка едва ли можно было положиться после всех лишений. В здоровой деятельности религиозные представления объясняли причины совершаемого (избавляли от сомнений, которые ядом изжигают подобные порывы в других людях). Оставленная взаперти, не зная, как разрешить свои желания, свою энергию, Митрофания вся обратилась в религию; лишенная деятельного содержания, но оставленная в религиозной оболочке, она могла утерять здоровье ума, так как была теперь зациклена на пустозвонной, напрасной форме молитв (которая, впрочем, у других людей не всегда обретает содержание – даже при благих условиях).

Из заключительного слова присяжного поверенного Фёдор Плевако: «Господа судьи и присяжные заседатели. Пришло время свести счёты игуменьи Митрофании. <…> Пришло время решить: клевета врагов или темнота собственных поступков привели игуменью и весь этот штат на скамью подсудимых. <…> Неприглядная картина рисуется перед вашими глазами, когда мы вспомним всё, что проделывалось с этою женщиной [Медынцевой] и кем проделывалось. Игуменья – душа этого дела; тёмныя личности вроде тех, кого она привела с собой на скамью и тех, чьи имена так часто повторялись на суде <…> – ея друзья и сообщники сомнительных денежных сделок. Инокини – векселедержательницы и бланконадписательницы, и потом услужливыя ея свидетельницы на суде, и какия, к стыду своему, свидетельницы! Верь после этого внешности! Путник, идущий мимо высоких стен Владычнаго монастыря, ввереннаго нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идёт мимо дома Божьяго, а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ея слуг не на молитву, а на тёмныя дела! Вместо храма – биржа, вместо молящагося люда – аферисты и скупщики поддельных документов, вместо молитвы – упражнение в составлении вексельных текстов, вместо подвигов добра – приготовление к лживым показаниям, вот что скрывалось за стенами. Стены монастырския в наших древних обителях скрывают от монаха мирские соблазны, а у игуменьи Митрофании не то. Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру было не видно дел, которыя вы творите под покровом рясы и обители!»

На суде игуменья постоянно меняла свои показания: сегодня утверждала одно, завтра – совершенно другое, судьи терялись в ее показаниях. Это была особая и хитрая тактика. Суд заседал две недели. В конце присяжным вручили вопросник из 270 вопросов, по которым они должны были вынести свое решение о виновности или не виновности подсудимой.

Митрофания была признана виновной по всем 270 пунктам обвинения: «На основании этого вердикта гг. присяжных заседателей, суд постановил: игуменью Серпуховскаго Владычняго монастыря, Митрофанию, <…> лишив всех лично и по состоянию ей присвоенных прав и преимуществ, сослать в Енисейскую губернию с запретом выезда в течение 3 лет из места ссылки и в течение 11 лет в другие губернии. Кроме того, суд удовлетворил просьбу гражданских истцов об уничтожении, посредством надписей, признанных подложными документов и об удовлетворении истицы Тицнер из имущества игуменьи Митрофании в сумме 76 тысяч по стоимости приобретённых госпожой Тицнер векселей Медынцевой»

РПЦ лишила ее игуменского сана и отказалась защищать. Игуменья Митрофания выслушала приговор смиренно и стала готовиться к ссылке.

В Сибирь Митрофания не поехала: её заступники добились смягчения приговора на высылку в Иоанно-Мариинский монастырь в Ставрополе]. В последующие два десятилетия она проживала в Ладинском монастыре (Полтавская губерния), Дальне-Давыдовском монастыре (Нижегородская губерния), Усманском монастыре (Тамбовская губерния). Лучше всего она чувствовала себя в Балашовском Покровском монастыре, где мечтала быть похороненной. «Два самых счастливых года из трех последних лет её земного пути» прошли в Иерусалиме. Митрофания вернулась к искусству, создав для Балашовского монастыря копию Распятия.

О процессе писали многие, но вершиной стала пьеса «Волки и овцы» А.Островского. Конечно, можно оправдывать игуменью Митрофанию тем, что у нее не было личной корысти, о чем говорил и А.Ф.Кони, что это была великая труженица и всё, что она незаконным путем изымала у богатых купцов, направлялось на благие цели, но давно известно, что добро очень коварно, гораздо коварнее зла.

«Делать добро надо не потому что это хорошо в системе нравственных координат, а потому что оно больше, чем что-либо другое, проявляет твою немощь, заставляя смотреться в добро как в зеркало, не любуясь в нем отражением нарисованного в собственном воображении портретом Дориана Грея, а видя и принимая того, кого сознание отказывается принимать.

Добро сопряжено с опасностью не увидеть себя настоящего. Добро более беспощадно, чем зло. Зло проявляет немощь человеческую явно, добро — покрывает тайны душ наших. Зло коварно по отношению к другим, добро – по отношению к себе. Зло — всего лишь отсутствие добра, добро — всегда присутствие греха».

Матушка Митрофания не видела в добре его обратную сторону, проявляющую страсти, в ее случае — тщеславие и гордыню, как не видят этого и сегодняшние ее защитники, мечтающие, что когда-нибудь игуменья будет причислена к лику святых...

Митрофания умерла 12 августа 1899 в московском доме своей сестры Софьи (по мужу Аладьиной). 16 августа её похоронили с почестями рядом с церковью Покрова Пресвятой Богородицы в Покровском (Рубцове), напротив алтаря...

Вот что написал о её смерти «Московский листок»: «В четверг, 12 августа, после непродолжительной болезни на 75 году жизни скончалась, проездом в Москве, основательница Покровской епархиальной общины сестёр милосердия, известная по своему процессу в суде бывшая игуменья, а ныне монахиня Митрофания… Несмотря на свои преклонные лета и массу невзгод в жизни, почившая постоянно пользовалась крепким здоровьем и неутомимо занималась постоянно писанием образов и лечением больных. В среду, 11 августа, монахиня Митрофания прибыли в Москву и остановилась у г-жи Аладьиной на Спиридоновке, в доме Бойцова, желая на другой день отправиться в Балашовский монастырь; к вечеру её поразил нервный удар, и на другой день, в двенадцатом часу ночи, несмотря на медицинскую помощь, они тихо скончалась»[21].

В Давыдовском особняке к тому времени ничто уже не напоминало о Розенах, во власти которых он находился больше 20 лет. С 1870-х здесь обосновалась женская гимназия Софьи Арсеньевой (помимо этого здесь же квартировались десятки частных жильцов). Владельцем числилась Елизавета Голицына (купившая усадьбу за 110 тысяч рублей серебром).

 

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий