Процесс митрополита Вениамина (10 июня — 5 июля 1922 г.)

Владыка Вениамин.1910

Воспоминания современника

Митрополит Вениамин пользовался огромной известностью, главным образом, среди рабочих.

Простой народ его. действительно, обожал. «Наш батюшка Вениамин», «наш Вениамин » — так звал его народ. Когда при Временном правительстве происходило избрание для замещения петроградской митрополичьей кафедры, высшие слои церковного общества выдвинули кандидатуру епископа Андрея (кн. Ухтомского). Избрание его, казалось, было обеспечено. Но за три дня до срока, назначенного для выборов, неожиданно всплыло имя епископа Вениамина.

Он получил большинство голосов. Трудно в простых и ясных словах достаточно сильно передать, что за человек был митрополит Вениамин.

Простое, кроткое лицо, тихий свет прекрасных голубых глаз, тихий голос, светлая улыбка, все освещавшая, полная таинственного веселия и вместе — постоянной грусти. Весь его облик так действовал на душу, что невозможно было сопротивляться его обаянию. Митрополит Вениамин не был выдающимся мыслителем. Не был он, кажется, и специалистом по многим тонким сложным вопросам веры, церковной жизни. Но у него была огромная душа, огромная светлая вера и огромное спокойствие. «Страшно, боишься,— говорили те, кто встречался с ним,— подойдешь к владыке, успокоишься, страх и сомнение куда-то ушли». Не был он и организатором, не отличался и красноречием. Говорил коротенько и все как будто простые слова, а на его проповеди собирались тысячи людей. Каждое слово светилось, трепетало, в нем отражалась вся сила духа митрополита, и слушавшие падали к его ногам, целовали края его одежды.

Митрополит обладал выразительной, редкостной, абсолютной аполитичностью. Это не значило, что его не трогало все, совершающееся кругом. Он беззаветно любил Родину, свой народ, но это не колебало его аполитичности. Все слабы, все грешны; большевики, совершающие так много зла, еще более слабы и грешны; их следует особенно пожалеть—так можно, неполно, выразить основное настроение владыки. Доброта, кротость, понимание человеческой души, как бы грешна она ни была, принятие ее в самых последних глубинах падения — таков был митрополит Вениамин в отношении к человеку. Он верил в искру Божию в человеке. Настолько все в нем было необычно, что сейчас иногда кажется, что это было что-то нереальное, какое-то светлое видение другой действительности... прошло, коснулось души и ушло.

Как митрополит относился к изъятию церковных ценностей? Для него и вопроса тут никакого не было — речь шла о спасении голодающих — значит нужно отдать все до последней ниточки. То, что среди этих ценностей были предметы священные,не смущало его. Он любил священные вещи, образа, был, по-видимому, знатоком и ценителем живописи, но отдавал легко, как мать отдает обручальное кольцо для спасения ребенка — легко и радостно. Он полагал, что церковные ценности должны быть отданы не в порядке изъятия, а в порядке жертвы. «Это — Богово, и мы все отдадим сами. И в этом великое утешение для верующего».

В деле обращения церковных ценностей на помощь голодающим он требовал контроля духовенства и верующих; требовал не потому, что не верил, а потому, что считал, что раз верующая масса все отдает в вольном подвиге, то именно Верующие и должны сопровождать церковные ценности до последнего момента, когда они превратятся в хлеб для голодающих. Он жил великой мечтой. Храмы полны народа, возносящего молитву. С амвона раздается призыв к жертвованию. Народная масса вдохновенно с духовенством, митрополитом, идет на подвиг. Церковь будет нищей, но безмерно прекрасной в своей нищете. Он не знал, что пройдет несколько недель и мечты будут растоптаны.

Возникновение процесса митрополита Вениамина связано с деятельностью существовавшего в Петрограде «Общества объединения православных приходов». «Общество объединенных православных приходов» — легальное, совершенно невинное. Среди членов были люди, глубоко, всегда веровавшие, были и такие, что вновь вернулись к вере под влиянием потрясений, были и просто уставшие жить. Так велики были страдания, что в общество потянулись только для того, чтобы найти возможность отдыха. Была ли в деятельности общества политика? Нет. Занимались вопросами мелкими — где достать деревянного масла, как регулировать продажу свечей. Несмотря на мелочность вопросов, общество имело огромное значение — удовлетворяло потребности подышать свежим воздухом хотя какой- нибудь общественности.

Что касается собирательной личности — народа, массы верующих, то она волновалась, подозрительно относилась к духовенству, не прощала ему ни одного слова, обвиняла в слишком большой уступчивости советской власти. Даже митрополита Вениамина не щадили, собирались демонстративно выразить ему неудовольствие. Духовенство скрывалось от массы. Тысячная масса была смела — она чувствовала, что в море людском даже большевики не смогут выловить «нежелательный элемент». Духовенство было между молотом и наковальней. Теперь несколько слов о «властях предержащих» в эпоху, когда разыгрались эти события. В составе Петроградского совета не было людей, имевших влияние. Все, кроме Зиновьева, были среднего калибра. Зиновьев же держался в стороне. Петроградский совет искренно и наивно истолковывал декрет центральной власти об изъятии ценностей, как выражение желания получить ценности, и только. Он избрал особую комиссию «Помгол» («Помощь голодающим»). Настроение было невеселое. Отовсюду шли известия о беспорядках и бунтах. Население Петрограда волновалось.

Среди верующих играли огромную роль рабочие, заявлявшие, что костьми лягут, а церковных ценностей не отдадут. Помгол искал путей к мирному разрешению вопроса об изъятии церковных ценностей. На беду «Общества объединенных приходов», кто-то довел до сведения Помгола о существовании общества. Помголу казалось, что общество должно иметь корни среди верующих, что через него можно добиться мирного изъятия ценностей. Помгол направил в общество специального эмиссара. Общество «психологически» почувствовало себя некоторой силой. «Мы сделаем вам, а вы — нам... Распечатайте храмы, разрешите преподавание Закона Божия...» Помгол пошел навстречу.

5 марта 1922 года митрополит Вениамин, во время служения в Исаакиевском Соборе, получил приглашение явиться на заседание Помгола. Владыку, когда он прибыл, приняли торжественно, предоставили ему слово. Владыка вынул приготовленное заявление и попросил позволения его огласить. «Православная церковь,— говорил он в заключение,— печалясь о нуждающихся, готова все отдать для помощи голодающим, но если церковные ценности будут изыматься насильно, может быть кровопролитие». Да и сам он, как верующий, усматривает в насильном изъятии ценностей кощунство, никогда его не разрешит. Председатель Помгола Канатчик в ответ на заявление владыки сказал теплую речь, смысл которой сводился к тому, что готовность Церкви помочь голодающим поведет к созданию благожелательного отношения к духовенству со стороны советской власти, что он и в будущем рассчитывает на помощь владыки. Создалось совершенно не «заседальное», теплое настроение.

Владыка встал. За ним встали все. Тогда митрополит заговорил. Говорил простые вещи: «Тяжело переживает народ горе — изъятие ценностей, но это лишь одна из тягостей жизни. Гораздо большая тяжесть — существующая политическая рознь и вражда».

Но бывают минуты, когда разделенные души сливаются в порыве любви. Верится, что встреча, происшедшая на заседании Помгола,— прообраз, что будет время, когда сольются воедино русские люди. «Настанет день и час,— закончил митрополит,— и я сам во главе молящихся пойду в храм, сниму ризы с иконы Божией Матери Казанской, сладкими слезами оплачу их и отдам...> Кончив, он широким крестом благословил всех.

И большевики — члены Помгола — склонялись перед ним, с непокрытыми головами провожали до подъезда.

В «Обществе православных приходов » в связи с событиями на заседании Помгола создалось радостное настроение: трудности, казалось, уладились. В одной из петроградских газет появился панегирик в честь митрополита Вениамина. Отмечая жертвенность, обнаруженную митрополитом, автор панегирика говорил о том, что народилось подлинное христианство, поднявшее знамя веры, примирившее с собой самые враждебные христианству слои коммунистической партии. Даже в «Известиях» поместили хвалебную статью в честь митрополита. Идиллия длилась несколько дней. Центральные власти не того хотели: Помгол должен был вызвать столкновение и свалить вину на духовенство. Между Москвой и Петроградом начались переговоры. Когда через несколько дней уполномоченные митрополита явились для переговоров, обстановка была уже иная. Их встретили новые люди. «Никаких переговоров, никаких жертв. Все принадлежит власти, и она возьмет свое, когда сочтет нужным. Духовенство должно лишь призвать к спокойной сдаче.» Митрополит, узнав о новом обороте дела, был глубоко возмущен. В своем моральном авторитете он видел опору против провокационного столкновения, а большевики уничтожали эту возможность. Он послал на двух листах заявление Помголу, где, указав все возможные последствия, говорил, что он обратится к верующим с призывом не оказывать сопротивления при изъятии ценностей, но благословить этот акт, как кощунственный, он не может. Прошло несколько дней. Начали описывать церковные ценности, начались беспорядки. Помгол молчал.

24 марта в «Красной Газете» за подписью 12 лиц (среди них священники Красницкий и Введенский) появилось письмо. В письме, написанном очень резко, говорилось, что духовенство вообще, и петроградское в частности, объято контрреволюционными настроениями, что оно, пользуясь удобным моментом, хочет оттянуть сдачу ценностей. Авторы письма требовали немедленной сдачи.

Письмо оправдывало советскую власть. Петроградское духовенство было обескуражено. Обвинение в контрреволюции грозило серьезными последствиями. Состоялось общее собрание духовенства, на котором присутствовало около 500 человек. Введенский нагло защищался, Красницкий лишь язвительно улыбался, поглаживая бороду. Страсти разгорались. В это время приехал митрополит. В своем слове к собранию он говорил, что оценивать письмо сейчас не время.

На улицах каждую минуту может начаться кровопролитие. Помгол молчит. Нужно единение. В заключение он предложил послать в Помгол людей, приемлемых для Помгола, священников Введенского и Боярского. Начались переговоры. В советских газетах появилось сообщение о договоре между митрополитом и советской властью: советская власть изымает ценности, а митрополит призывает к спокойствию; советская власть обязуется не допускать никаких кощунств, не чинить издевательств, допустить выкуп деньгами священных предметов и т. д. Настроение было мирное. В это время совершается церковный переворот. Живоцерковники обманным путем захватывают власть. Введенский пытался ¥твердить власть Высшего Церковного Управления (ВЦУ) в Петрограде. Он явился к митрополиту Вениамину и потребовал от него подчинения ВЦУ.

Кроток был митрополит, но он почувствовал, что он должен, может быть, впервые, сказать властное слово. Он обратился к духовенству и верующим с призывом не признавать ВЦУ, считать участников его похитителями церковной власти. Введенский же был объявлен находящимся вне церковного общения до той поры, пока не раскается и не признает своих заблуждений. Большевики буквально взбеленились — они знали, что выступление митрополита убьет «Живую церковь». Появились раздраженные статьи, где говорилось о «белогвардейском акте отлучения революционного священника», о том, что «меч митрополита опустился на голову священника ». Убить митрополита немедленно не было смысла: надо было попытаться его очернить, пытаясь воздействовать на него страхом, угрозами, сломить его моральный авторитет. Введенский в сопровождении коммуниста Бакаева вторично явился к митрополиту. Они требовали от митрополита отмены постановления о ВЦУ и Введенском. В случае несогласия угрожали митрополиту гибелью. Митрополит ответил: «Делайте, что хотите, а я ни от одного слова не откажусь».

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий