Старец Евдоким из скита Святого Димитрия (часть 2)

Келия монаха Дорофея на скалах Вигла, святая Гора Афон

Старец никогда никого не осуждал. Он не старался изменить в худшую сторону нашего мнения ни об одном из монахов. В ту пору, когда наш монастырь еще не был киновией (общежительным), все мы были недовольны существующим порядком. Старец – никогда. Он лишь лаконично замечал: “Мы проходим через трудности. Бог нам поможет”.

Хорошее он подмечал, говоря о нем, как восточный грек, с пафосом, чтобы увеличить его ценность. О плохом – молчал, давая ему пройти незамеченным. Однако лицо старца становилось жалобным и расстроенным. Он не любил разговоров между монахами. Не принимал пустословов: “Он хороший, но много говорит”. И сам он, когда мы приходили в его келью, не создавал впечатление человека, истосковавшегося по беседам. Средством его выражения были не только слова, но и само его присутствие, все его существо. Гораздо больше он говорил своим поведением, нежели словами.

Однажды я встретил его в своем монастыре на службе Акафиста. Первую часть спел один священник. Он спел ее с изменением гласа – первый, первый плагальный – перебрав множество гласов, прежде чем закончить. Старец стоял подле меня, и я видел, что он не может принять услышанное. Хотя он молчал, лицо его выражало разочарование. Затем пришел другой священник, также музыкально образованный. И когда тот спел вторую часть, старец обрадовался. Иерей спел ее просто, не меняя гласов. На что старец сказал: “Так пели и мы. Так мы унаследовали эту традицию”.

Старец Евдоким всегда был кротким, я подчеркиваю – кротким. Ведь многие говорят, что мы, давшие обет безбрачия, нервны, страдаем гневливостью, резкостью и неконтролируемой раздражительностью. Старец Евдоким был совсем не таким. Он служил спокойно и кротко, кто бы ни пел и ни сослужил ему. Он всегда был мягким. Как он служил перед жертвенником, так он и обращался с другими людьми. Старец был не из тех, кто благоговеет перед святым жертвенником, а затем грубо обращается со своим братом. Причащаясь вместе с другими, он всегда был уважителен. Однажды я спросил его, раздражался ли он когда-нибудь. Старец ответил: “Я не помню”.

Когда у него украли котлы, собственность скита, он сказал:

– Оставили бы нам один, чтобы мы смогли отметить праздник. Неужели им понадобились все?

На Таинстве исповеди он всегда был серьезным, словно врач, со всей ответственностью осматривающий больного. После Таинства следовало молчание Захарии. Изредка старец говорил:

– И современный человек борется, равно как и ветхий. Но влияние зла превосходит его силы. Если Бог не поможет, мы все пойдем ко дну.

Он чтил свой монастырь и болел за него всей душей, любя его, как отчий дом. Слово монастыря было для старца словом Церкви, которое необходимо воплотить в жизнь любым способом. Все старцы монастыря были серьезными и уважаемыми. Старец Евдоким никого не осуждал. В каждом он умел найти нечто хорошее и похвалить. Никого он не списывал со счетов.

В своем монастыре, где он часто был служащим священником, старец был мягок в словах и прекрасен в манерах. Ему не нравились вопросы, особенно со стороны монахов, о том, что собой представляет тот или иной человек.

– Брат мой, – говорил мне старец, – кто дал мне право отделять плевелы от пшеницы?

Когда прибыло новое братство, поначалу старец колебался. Он говорил мне:

– Если не уживемся, я приду в твой монастырь. Вы мне близки.

– Нет, старец. Останься и узнай их лучше, а потом примешь решение.

Но впоследствии, видя, как братство растет, обладает всеми присущими монахам качествами, любовью и служением Богу, старец успокоился. Всякий раз, когда мы встречались, он с энтузиазмом рассказывал мне о заботах братии, об уважении, которое ему выказывал святой игумен, о пении в церкви. И ко всему этому он относился, как к чудесам Богоматери:

– Брат мой, у нас не было певчего. А сейчас храм наполнен юношескими голосами. Разве это не чудо Богородицы Виматариссы?

За неделю до его кончины я посетил старца в монастыре, где за ним ухаживали. Братья спросили, узнает ли он меня.

– Да, – ответил старец, – это игумен Дохиара.

У старца был чистый, живой и проницательный взгляд. Я подчеркиваю – чистый. Лицо его сияло. Если внимательно вглядеться в его глаза, можно было увидеть в них весь мир, весь подвижнический путь преподобных. Епископ Tihamer Toth, который общался с молодежью и написал много известных книг (“Αγνά Νιάτα” (“Чистая юность”), “Δεκάλογος” (“Десять заповедей”)), желая сказать о самых прекрасных явлениях Творения, назвал три: звездное небо, тихую гладь озера (он жил вдали от моря) и невинный взгляд младенца. А мне, с вашего позволения, хочется добавить к этому списку глаза старца Евдокима и всякого преподобного в его последний час.

Источник: Монастырь Дохиар, Святой Афон, 2010

Продолжение следует…

Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания “Пемптусия”.

 

Часть 1

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий