Помиловать нельзя осудить: стоит ли сочувствовать Иуде?

Иуда Искариот бросающий сребрянники

Если верить Данте, то Иуда томится где-то в девятом круге ада. Его соседи — Брут, Кассий, и сам Люцифер… Пожалуй, никогда богословы не были так солидарны друг с другом, чем когда определяли посмертную участь Искариота, предавшего Христа. Но так ли все однозначно? Предлагаем ознакомиться с обзором книги Дарьи Сивашенковой «Вот Иуда, предающий Меня. Мотивы и смыслы евангельской драмы».

Да не будет сострадающего ему

Если согрешит человек против человека,
то помолятся о нем Богу;
если же человек согрешит против Господа,
то кто будет ходатаем о нем?
1 Цар. 2: 25

И правда, откуда бы взяться чему-то хорошему? Иуда умирает в раскаянии, но не в покаянии, умирает без примирения с Богом, в глубочайшей ненависти к себе и полностью опутанный последствиями совершенного греха. Неважное начало вечности. Обещает многое, но от всего обещанного мороз по коже.Собственно, Иуда неукоснительно идет по пути, что приготовил ему сатана. Христос в Гефсимании ему жизнь спас, чтобы не допустить такого кошмара, а он несколькими часами позже все же выполнил волю сатаны, исполняя букву Закона, и обрек свою душу адской вечности.

Святоотеческое мнение касательно того, что ждало Искариота по ту сторону, однозначно: все плохо, аж скулы сводит. Полный consensus patrum — по-моему, больше ни по одному недогматическому вопросу нет такого, рисовать это мнение можно цитатой из Златоуста: «Предавший Иуда погубил свою душу; преданный Иисус сидит одесную Отца на небесах, а предавший Иуда теперь в аду, ожидая неумолимого и вечного наказания».

От первых веков до наших дней в этом убеждении Церкви ничего не изменилось: судьба предателя определена окончательно и бесповоротно. И что тут странного? Вообще-то Церковь просто… не спорит с мнением Иуды о себе самом. А с чего бы ей спорить? Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгнушаться восстающими на Тебя? Полною ненавистью ненавижу их: враги они мне (Пс. 138: 21, 22).

И вот в одной из бесед о предательстве Иуды Иоанн Златоуст говорит: «Я объят и тем и другим: и ненавистью к предателю, и любовью к Господу» — именно в таком порядке. Правда, со Златоустом не все так просто. Слишком трудно не заметить, что для заявленной ненависти святитель вообще-то немного… чересчур много про Иуду пишет. Да еще и выгораживает его всеми возможными способами, и нескрываемо досадует, что не дошло дело до покаяния и примирения со Христом: «А что же [дьявол] сделал с Иудой? Иуда покаялся: согрешил я, — говорится, — предав кровь невинную“ (Мф. 27: 4). Дьявол слышал эти слова. Он увидел, что тот начинает путь к лучшему, идет ко спасению, и испугался перемены. У него есть ведь милосердный Господь: Он плакал о нем, когда он имел намерение предать Его, и убеждал его бесчисленное количество раз: тем более не примет ли Он его теперь, когда он кается? Когда он делал недостойное, Он привлекал его и призывал к Себе: тем более не будет ли Он звать к Себе теперь, когда он исправился и сознал свой грех? Ведь Он для того и пришел, чтобы Его пригвоздили.

Что же сделал диавол? Он навел на Иуду ужас, он ослепил его чрезмерным унынием, он гнал его, преследовал, пока не довел до петли, пока не отнял у него эту жизнь и не лишил желания раскаяться. А что он был бы спасен, если бы остался жить, это доказывается примером тех, кто пригвоздил Господа ко кресту. Если Он спас тех, кто возвел Его на крест, и, будучи уже на самом кресте, молил Отца, прося простить им их преступление, то очевидно, что Он со всем благоволением принял бы и предателя, если бы он по установленному закону совершил покаяние».

Дьявол во всем виноват, короче. Довел парня до петли и до ада, хотя и сам Иуда был готов исправиться, и Христос желал его принять обратно. В аду-то он, конечно, в аду; но никакой радости ненавидящий его Златоуст по этому поводу не испытывает. «…предайся унынию и плачь горько, но не о преданном Иисусе, а о предателе Иуде… О нем плачь и воздыхай, о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем».Словом, «так ненавижу, что вслед за Христом плачу о нем». Но какие бы чувства ни лежали у Златоуста в подоплеке, приговор его — и всей Церкви — совершенно однозначен.

С одной стороны, поразительно, до какой степени единодушны Отцы в стремлении отправить раскаявшегося человека на муку вечную. Казалось бы, где-где, а тут всего уместнее сказать: согрешил, но раскаялся, оставляем его участь на беспредельную милость Божью — и не прописывать окончание этой истории в самых черных красках. В любой сложной ситуации уповай на милость Божью, не ошибешься же! Если уж Златоуст призывает о нем плакать, то почему бы не сделать и следующий шаг? Нет, ад без снисхождения.

С другой стороны… нет, не поразительно. Вполне закономерно. Потому что Отцы рассматривают его судьбу, полностью выключив из этой ситуации Христа, — ну а без

Христа Иуда, разумеется, гибнет. И отправить его в ад — единственная возможность не согрешить самим.

Иуда полностью потерялся в совершенном им абсолютном грехе, единственном за всю историю человечества грехе, который своей огромностью превзошел человеческую душу. Ни раскаянием, ни подвигом, ни самоубийством невозможно перевесить чашу весов, на которой лежит убийство Христа. Иуда стал воплощенным грехом, грехом страшным, обращенным напрямую против Господа, а посему тем более не стоящим ни человеческого милосердия, ни сострадания.

Да не будет сострадающего ему… (Пс. 108: 12) Этот грешник и его грех — одно: нет в нем ничего, что подлежит спасению, а про любовь речь вообще не идет, нечего там любить. Нечему там раскаиваться. Отсюда и однозначность приговора.

Но он раскаивается

А раскаяние все же обычно вызывает ответное сострадание. Это то, что вложено в нас Евангелием и примером Самого Христа: протянуть руку кающемуся — первое движение христианской души. Невозможно и недостойно христианина равнодушно или с приятным чувством морального удовлетворения смотреть, как человек корчится от боли, до смерти ненавидя себя за сотворенный грех.

И получается парадоксальная для христианского сознания ситуация: вроде бы человек раскаялся, ему больно, и сострадать ему нормально, естественно… но как жалеть богоубийцу, в котором нет ничего, подлежащего спасению, и который по определению не может раскаяться?

Даже просто сострадать ему — значит признать его боль, раскаяние, его перемену, а значит, признать, что в нем есть нечто, помимо его греха. А значит, уже сам сострадающий должен счесть вину убийства Христа меньшей, чем его душа. То есть сделать ровно то, чего сам Иуда не сделал, предпочтя путь Закона и смерть. На себя принять этот грех.

Есть в этой истории сатанинские ловушки даже для совсем непричастных и смотрящих со стороны, хоть тысячи лет спустя. Потому что она настоящая. В этом конкретном случае невозможна максима: «Ненавидь грех, но люби грешника». Этого грешника вне его греха просто не существует. Не должно существовать. Но он существует и раскаивается. И с этим надо что-то делать.

И лучше всего раскаяния просто… не замечать. Поэтому можно две тысячи лет кряду самым искренним образом закрывать глаза на то, зачем Иуда раскаянии пришел к коэнам. И тысячелетиями, не кривя душой, игнорировать его признание перед властями в преступлении, готовность к наказанию, попытку ценой собственной жизни переиграть все. Не замечать и то, что его самоубийство — буквальное исполнение Закона о лжесвидетелях и богохульниках, не обращать внимания, куда именно он пошел вешаться.

Это — свидетельство подлинного раскаяния в осознанном богоубийстве, а от этого душеломного и в принципе невозможного оксюморона хочется уйти любой ценой.

Можно отрицать

«…здесь не значит: „раскаявшись“ „в библейском смысле“, а одумавшись, потому что если бы Иуда действительно раскаялся, то был бы прощен, как и Петр. Слово μεταμεληθείς имеет здесь особенный смысл. Когда Иуда увидел, что Спаситель осужден на смерть, то не раскаялся, не почувствовал сожаления, а только потерял последнюю надежду».

Конечно, потерял. Неясно только, почему в глазах Лопухина это свидетельствует о нераскаянии, когда все ровно наоборот, и почему обычное греческое слово должно для всех значить раскаяние, как сожаление о содеянном (напр., Мф. 21: 29; 32; Евр. 7: 21), а вот специально для Иуды — нечто другое. Но если жалеть хочется и в раскаяние верится, то можно придумать версию, в которой он не будет сознательным богоубийцей.

Естественно, находим подобное у Златоуста, который прямым текстом подсказывает Иуде, что ему надлежало говорить на Тайной Вечере: «…прости меня, купившего себе вред и погибель; прости меня, у которого золото похитило разум; прости меня, злобно обольщенного фарисеями…».

В общем, на предательство обольстили фарисеи, а к самоубийству подтолкнул дьявол. А Иуда сам вообще в чем-нибудь виноват? Да, эта версия стирает с него клеймо намеренного богоубийцы, переводя все в денежную плоскость. Но увы: Иуду никто не обольщал — он сам пошел к властям предлагать свои услуги, инициатива была его, а судя по тому, как упорно он лез на рожон на Тайной Вечере и в Гефсимании и как легко расстался с сребрениками, дело было не в деньгах.

Чтобы пожалеть Иуду, не скатываясь в сатанинское умаление осознанного богоубийства, нужно замазать, размыть его грех, превратить во что-нибудь другое. То, что позволит сконцентрироваться не на вине, которая сопряжена с желанием смерти Христа и оттого уходит в бесконечность, а на человеческом страдании, которое хоть и невероятно глубоко, но — в силу своей человечности — все же конечно.

Но вот в чем загвоздка: любая иная вина настолько несопоставимо меньше его реальной, что жалеть его в таком случае бессмысленно. Оно, конечно, не гибельно для души, как сострадать богоубийце, но к подлинному Искариоту не имеет отношения. А сочувственных к нему версий, где он был бы при этом откровенным сознательным богоубийцей, мне, к счастью, не встречалось.

Впрочем, ни от одной из этих версий самому Иуде не легче. Сознательное богоубийство однозначно обрекает его аду, и жалеть нельзя; а чуть уменьшишь его вину — это значит, что для него возможно было обращение к Богу и покаяние, а он его отверг.

Кроме того, если Иуда желал не смерти Христа, а чего-то иного, то он становится невиновным перед Законом: он уже не умышленный лжесвидетель (Втор. 19:19). И в таком случае его самоубийству нет оправдания. Из исполнения Закона оно становится окончательным смертным грехом.

И об этом пишет даже ненавидящий и откровенно жалеющий его Златоуст, исходя из вины сребролюбия вместо вины богоубийства: «Конечно, заслуживает одобрения то, что он сознался, повергнул сребреники и не устрашился иудеев; но что сам на себя надел петлю — это грех непростительный…».

Безусловно. По такой логике — если бы для Иуды в принципе было возможно покаяние и возвращение ко Христу через боль и стыд, а он бы вместо того малодушно повесился, ища себе участи полегче, — самоубийство действительно стало бы непростительным грехом, отвержением благодати и отвержением Христа.

Или ты богоубийца, или оскорбляешь милость и благость Божью самоубийством. В любом случае заслуживаешь ты одного — вечных мук. Куда ни кинь, всюду клин.

В общем, единогласный и окончательный вердикт Отцов: виновен, и вина неискупима. Неискупима до такой степени, что даже святитель Григорий Нисский в своем труде об апокатастасисе именно для Иуды делает исключение: ему конца мучений не будет. <...>

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий