Секуляр‑гностицизм и православие

Секуляр‑гностицизм и православие

Щипков Александр Владимирович

Современное общество подчас стремится установить превосходство материальных интересов человека над религиозными ценностями. В данных условиях Православной Церкви становится все сложнее проповедовать собственное учение. Церковь оказывается перед непростым выбором — приспосабливаться под новые формы миссии, жертвуя при этом своими традициями, либо сохранять верность историческому прошлому и защищаться от любых влияний извне. Консервативная позиция Церкви вызывает в медийном пространстве упреки в излишней традиционности и закрытости. В адрес Православия звучат требования смотреть на вещи более свободно и современно. Автор статьи рассуждает о секулярной подоплеке таких выступлений и утверждает, что в корне всех стремлений реформировать христианство лежит желание создать псевдорелигию, свойственную постмодерну.


Нам выпало жить в гибридную эпоху. Игровое сознание постмодерна занимается смешиванием сущностей во всех жизненных сферах. Гибридными сегодня называются не только войны, о которых мы читаем в новостных лентах. Гибридность присутствует в общественных коммуникациях (fake news), в политике и экономике (deep state), в культуре повседневности («дополненная реальность»), в искусстве («актуализация классики»). Для описания этого многоликого феномена используется целое семейство слов и выражений с приставкой пост-: постистория, постгуманизм, посткапитализм, поствойна. В последнее время приходится сталкиваться и с попытками конструирования пострелигии. Это, в числе прочего, идеи «новой Реформации», «демифологизации религии», «республиканской Церкви», «эмерджентной Церкви» и т. п. Все они объединены одной задачей: трансформировать историческое православие в некий секулярно-религиозный гибрид, попутно создав нечто вроде рынка религиозных услуг.

I

Разумеется, данная тенденция порождена постмодернистскими культурными практиками. Постмодерн, в отличие от воинствующего атеизма, не отрицает религиозность как таковую, он лишь стремится ассимилировать ее в рамках собственной парадигмы, переподчинить своим критериям сакральности. В рамках получающегося симулякра символический язык христианства служит лишь оболочкой, скрывающей совсем не христианское содержание. В России это стремление наиболее характерно для либерал-православной среды.

Существует и другая, в каком-то смысле встречная тенденция. Секулярные идеологии обнаруживают в себе немало «верований», не подлежащих анализу и верификации, что автоматически выводит их в сферу трансцендентного. Например, друг с другом в секуляристских дискурсах уживаются логически не совместимые понятия, такие как плюрализм и общечеловеческие ценности. Но если для секулярности латентная религиозность есть неотъемлемое качество, хотя и тщательно скрываемое с помощью позитивистской риторики, то для христианства подобный синтез не только противоестественен, но и невозможен. Поэтому попытки новых реформаторов (а Реформация, как любая революция, имеет начало, но не имеет конца) осуществить его уже принесли целый ворох новых проблем как Церкви, так и обществу в целом.

«Если вы хотите, чтобы дверь открывалась, ее петли должны быть неподвижны», — писал в ХХ веке логический позитивист Людвиг Витгенштейн. Так же говорили и древние: «Все реки текут в море, но море не переполняется»; «Колесо вертится, а ось его неподвижна...» Действительно, не будь точки покоя, мы бы не знали, что представляет собой движение, не говоря уже о том, куда оно направлено в том или ином конкретном случае. Вероучительная традиция представляет собой неподвижную ось в духовной структуре человека. Это в конечном счете обеспечивает и движение интеллекта, и культурную динамику. Не секрет, что эта ось покоя служит не только точкой притяжения и схода, но и точкой отталкивания, и исчезнуть она не может. Гибридная, заместительная, консьюмеристская, секуляризированная религиозность — явление совершенно иного порядка, чем историческая религия. Она характерна для мировоззрений, вытесняющих сакральное, скрывающих его от анализа — в первую очередь это касается многих секуляристских идеологий.

Православие, в отличие от явлений, порожденных Реформацией, не смешивается с секулярной религиозностью. Правда, оно свободно уживается с идеологическим дискурсом воинствующего секуляризма в рамках одного общества в силу принципа свободы совести. Но эти две стихии несовместимы в лоне самой Церкви. Христианские заповеди и либеральные ценности секулярного модерна не смешиваются, как не смешиваются вода и масло. В противном случае мы должны были бы в угоду последним осудить «тоталитарную концепцию греха» и «культ личности Христа». Но ничего подобного никогда не произойдет. Потеснить историческую религию в социальном поле симулякр пострелигии теоретически способен. Это произошло бы, если бы мы отнеслись к данной угрозе чересчур беспечно. Но даже эта ситуация, сложись она в действительности, не означала бы ни «эволюции», ни «адаптации» аутентичного христианства, что бы ни говорили на этот счет либерал-православные пропагандисты. Она бы означала «всего-навсего» смену культа частью верующих. Одни аксиомы религиозного опыта были бы заменены другими, одна картина мира — другой[1]. Принять новую мировоззренческую парадигму означало бы поменять христианские ценности на другие. Вопрос в том, каковы эти другие ценности, что они собой представляют. Вот на этом хотелось бы остановиться подробно.

II

Секулярная пострелигиозность не изобретает слагаемые своего культа с нуля. Она использует исторический ресурс, и этот ресурс связан с гностической традицией, прежде не обладавшей возможностью доминировать ни в западном, ни тем более в восточно-христианском мире. Этот генезис необходимо проследить.

В ХХ веке в США получила известность книга профессора Йельского университета Харольда Блума «Американская религия». Ее главная идея шокировала современников Блума: Америка уже не является христианской страной. «Американская религия не является христианской, по крайней мере в европейском понимании, она, скорее всего, гностическая. Американская религия не верит и не полагается, она — знает, хотя всегда хочет знать еще больше. Американская религия манифестирует себя как жажда информации»[2], — писал автор. Все это звучало пугающе для большинства американцев, ведь Америка считалась христианской страной. Если профессор Блум прав, рассуждали они, значит американское общество приняло в себя новый религиозный элемент и целостность американской идентичности оказалась нарушена. Вполне очевидно, что данное явление характерно не только для США, но и для других стран Запада. Вопрос в том, возможна ли такая трансформация религиозности в современной России? Как уже было сказано, гибридность для Церкви — это всегда qui pro quo, подмена, одно вместо другого. Американец Хэрольд Блум имел мужество указать на это своим согражданам. Но спасение американцев — дело рук самих американцев, вряд ли они жаждут выслушивать советы и рекомендации от нас. Мы же обязаны позаботиться о самих себе, лишив влияние пострелигиозности его энергии и динамики.

Начнем с истоков. Само понятие «гибридность» применительно к гнозису можно считать в каком-то смысле историческим. Исследователи-атеисты так прямо и говорят: «Гностицизм стоит на рубеже между христианской системой и язычеством». Формально это утверждение соответствует действительности, поскольку учение гностиков эклектично. Но для христианина очевидно, что никакого «между» не может быть: или одно, или другое. При этом существует ряд черт, которые делают гностицизм глубинной, сущностной противоположностью христианству. Прежде всего это идея «тайного знания», которая невозможна в христианском контексте. Христианское знание неотделимо от опыта души, который должен вести всякую душу к спасению. Христианская истина — это вообще не «что», а Кто. Это не набор тезисов, а пример Жертвы и человеколюбия конкретной Личности, это сам Христос в Его смерти и Воскресении, сами страдания, само «смертию смерть поправ». Именно поэтому христианскую истину невозможно формализовать.

С.С. Хоружий так объясняет, почему исихазм — важнейшее течение восточно-христианской святоотеческой мысли — не имеет ничего общего с эзотерической замкнутостью гностиков: «В сознании самой традиции исихастский подвиг никогда не мыслился как закрытый эзотерический культ, удел кружка избранных и род некой духовной экзотики и эксцентрики. Он был не чем иным, как осуществлением бытийного призвания человека…» Разделенность знания и избранность «знающих» — следствие исходного фундаментального дуализма, разорванности целого, которая пронизывает всю гностическую онтологию. В христианстве зло не субстанциально, в гностицизме же оно представляет собой глубинное свойство непросвещенной материи и «низших» категорий людей. Мир и Бог у гностиков отделены и отдалены друг от друга, и в этом, по их представлениям, состоит один из важнейших принципов мирового порядка.

Христианская же истина дана не избранным, а всему человечеству, поскольку Христос умер не за избранных, а за всех. Заповеди — одни на всех, а то, что остается тайной, например сроки последних времен, также является тайной для всех в равной мере. Собственно «евангелие» — Благая весть — провозглашена для каждого: «Имеющий уши да услышит». Напротив, обладатели гностических книг стремились прятать их от посторонних глаз: «Эти книги были спрятаны не теми, кто желал бы от них избавиться как от еретических сочинений, но теми, для которых они, безусловно, обладали сакральным авторитетом… Они были собраны только тогда, когда возникла необходимость изъять эти книги из употребления»[3].

В христианстве телесное, душевное и духовное — части любой человеческой личности, тогда как у гностиков эти начала определяют сущность разных типов людей. Существуют «материальные» люди, находящиеся во власти сатаны, «душевные праведники», пребывающие под властью Демиурга-Творца в вечном самодовольстве, и духовные «пневматики», или, собственно, гностики, которые в отличие от первых двух категорий восходят в сферу абсолютного бытия. Христианское «последние станут первыми» звучит для гностика как ересь, поскольку для него люди изначально делятся на посвященных («пневматиков») и непосвященных. Понятие «спасение» воспринимается гностиками как «очищение» и «освобождение». Освобождение души для них — это возвращение к божественному из плена материального. Освобождаются только «пневматики», несущие в себе духовный элемент, которого нет у остальных. Более того, гностик Василид утверждал, что стремление к духовности у тех, кто рожден недуховным, — это корень зла и неисчислимых бед в мире. С точки зрения этой антропологии миссия Христа выглядит как минимум сомнительной, поскольку тогда Он вовсе не спасает мир, но вносит в него нежелательный хаос, «уменьшая в мире количество пневматического семени». С точки зрения христианина, кастовая теология гностиков означает духовный регресс — возврат от христианского само-пожертвования назад, к дохристианскому (языческому) институту жертвы, когда ради интересов племени в жертву приносятся «козлы отпущения»[4] — непосвященные. К сожалению, подобные воззрения в свое время не были полностью преодолены и потому в какой-то мере сказались на учении Аврелия Августина о «двух Градах» и еще более — на протестантской идее «избранности ко спасению», представляющей собой радикальный вариант этой линии в августинианстве.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий