Богопричастность или богоотверженность?

Русская Православная Церковь и советское наследие (продолжение)

Приговор

Наука и религия, 2010 № 10 Для тех, кто (сколько-нибудь внимательно следил за жизнью Церкви, вчитывался или вслушивался в праздничные патриаршие послания, интересовался её инициативами в самых разных областях общественной жизни и не был склонен слишком поддаваться иллюзиям, уже на первых порах обретённой свободы действий ясна была её нескрываемая холодая неприязнь к ушедшей советской жизни.

По многим и, в общем, вполне понятным причинам это не могло слишком удивлять, к тому же представлялось почти бесспорным, что со временем неизбежно придёт и более спокойный, взвешенный взгляд на эту часть отечественной истории – взгляд, которым умели смотреть на неё иные из людей Церкви даже с пугающе близкого расстояния. И уж совсем невозможно было предположить, что, вопреки обычному ходу процессов, отмечающих эпохи резких общественных перемен, неприязнь с течением времени не только не смягчится, но сменится ожесточением, а ожесточение – яростью, непрерывным сведением счётов с теми, кто уже никак не может ответить.

Так казалось, но оказалось не так. Постепенно, но неуклонно с самой высоты церковной иерархии в общественное сознание внедрялись ныне уже ставшие штампами словесные обороты «семидесятилетнее лихолетье», «богоборческая власть», «богоборческий катаклизм»1 и даже «духовно ослепший народ» (встретился мне и такой перл в околоцерковной публицистике). Ослепший, естественно, за те же «роковые семьдесят лет». Всё активнее именно Церковь начинала выступать с инициативами переименования улиц и сноса «неподобающих» памятников, о чём немало сообщали с мест. И ей же принадлежит бесспорное авторство идеи отмены праздника 7 ноября. Именно из уст лица, облечённого духовным саном, мы услыхали, что «Ленин – вонючка» 2, – вот такой уровень полемики.

Из среды людей, именующих себя «православными гражданами», зазвучали призывы снять с кремлёвских башен «сатанинские пентаграммы». При этом невежества здесь было ничуть не меньше, чем ненависти к стране, в которой они родились и выросли. Ведь пентаграмма – очень древний и многозначный символ, и её можно видеть, например, на раннехристианских изображениях Рождества Христова, а также в храмовой христианской архитектуре (и чтобы убедиться в этом, вовсе не нужно ехать за тридевять земель – достаточно подняться на плато Мангуп в Крыму).
А что до красного цвета, то война с ним порою принимает формы прямо-таки карикатурные. Вот, например, сюжет из программы «Вести»3. Корреспондент рассказывает о Краснодарском крае, где развивается движение за возвращение столице края старого названия – Екатеринодар. И вот комментарий священника: мы не хотим этого слова, можно, конечно, толковать «красный» как «красивый», но – с усмешкой – «мы-то ведь знаем, к чему оно относится». Так обычно говорят о чём-то грязном, низком, а то и преступном. Неужели ненависть и впрямь так ослепляет? Неужели этот священнослужитель и впрямь забыл: красный – это цвет Пасхи в России, что нашло отражение и в православном быту той самой, лелеемой и воспеваемой, дореволюционной России. Алые лампадки, алые занавеси и ковры – всё это описывает столь любимый в «белой» среде (да и не только в ней, потому что писатель замечательный) Иван Шмелёв.

Ну, да что занавеси и ковры! Красными ведь были и хоругви Московского ополчения 1812 года. До сих пор идут споры о том, под каким стягом сражалось русское войско на Куликовом поле – под чёрным или под «чермным», то есть красным? Но вот что бесспорно: «...У каждого русского воина на Куликовом поле был и свой личный «флаг» – яловец, лоскут материи на вершине шлема. «Яловцы же шлемов их, как пламя огненное, горят», – читаем в «Сказании о Мамаевом побоище».

А в «Задонщине», также рассказывающей о Куликовской битве, упоминаются и красные русские щиты»4.

Невозможно не заметить близость красных звёзд – на шлемах, пилотках и бескозырках советских воинов, на броне их танков и на крыльях самолётов, а ещё на теперь уже почти исчезнувших пирамидках неисчислимых красноармейских могил – к этому летописному образу. А также и к его прообразу – красной праздничной хоругви, знамению Спасения. «Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?» – так с полным правом могли бы вопрошать, вослед Иоанну Златоусту, и самые молодые из отмеченных Красной Звездой, те, кто, вернее всего, никогда и не слышал его Огласительного пасхального слова. Истории же (а для людей верующих – Богу) было угодно распорядиться так, что на сей раз священный пасхальный огонь Спасения, словно высвобожденный из подавлявших его и ставших слишком бытовыми форм религиозной жизни прежней России, был добыт и принесён миру воинами Красной Армии, народами Советской страны. И верная исторической правде Анна Ахматова – её-то уж, надо думать, никто не заподозрит в избытке любви к советской власти – писала в своём посвящении «Победителям»:
Сзади Нарвские были ворота,
Впереди была только смерть...
Так советская шла пехота
Прямо в жёлтые жерла «берт».
Вот о вас и напишут книжки,
«Жизнь свою за други своя»,
Незатейливые парнишки, –
Ваньки, Васьки, Алёшки, Гришки, –
Внуки, братики, сыновья!

Это, конечно, эпитафия; эпитафия, написанная в феврале 1944-го, когда больше года оставалось до Победы. Но веяние её уже ощущалось в воздухе – том особом воздухе, который многие из вдохнувших его,  детьми, не могли забыть до последних лет своей жизни. Она эхом отзывается словам тогда ещё митрополита Сергия (Страгородского), уже 22 июня 1941 года призвавшего народ на защиту Отечества и благословившего его на грядущий подвиг – подвиг и жертву: «...Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя...» (Ин 14:13)». Итак, здесь призвание исполнить завет Спасителя, у Ахматовой  – торжественно-печальное коленопреклонение перед уже исполнившими его. Но неизменно одно: совершён был подвиг любви, принесена была жертва любви. Это центральное смысловое ядро всей памяти о Великой Отечественной войне изначально придало ей черты евхаристические, черты, которых не смогли стереть даже самые беспощадные атаки на неё, наполнившие последнее двадцатилетие.

Все бесчисленные рассуждения – о вине Сталина, о будто бы неумевших воевать (но почему-то при этом победивших) советских военачальниках, все потрясания невероятными и ничем не подтверждёнными цифрами человеческих потерь, все рассуждения о том, что нужно было сдать Ленинград (как документально известно, и в этом случае он был приговорён к полному уничтожению), и ещё многое в том же роде, отнюдь не нуждающееся в перечислении, – не пересекали черту, за которой коренным образом изменялась вся «оптика» вопроса. За этой чертой виновным становится весь народ, понесший заслуженную кару. А само слово «жертва», многозначное в русском языке, где оно может обозначать и самопожертвование, и погибшего по вине чьей-то злой воли или несчастного случая, и языческую жертву всесожжения, утрачивает как свой первый, сопряжённый с таинством Евхаристии, так даже и второй смысл. Нет, на такую территорию до поры никто не решался вступить. И многие даже и не зaметили (или не захотели заметить?) прозвучавших с высоты церковного амвона принципиально новых оценок Великой Отечественной войны и понесённых в ней нашим Отечеством жертв. Таких оценок, которые за все без малого 65 лет, а включая годы самой войны – и 70, ни разу ещё не звучали в нашей стране, не звучали даже в чуждом нам мире и даже из самых враждебных уст.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий