Богопричастность или богоотверженность?

Слово с амвона

Чрезвычайно усилившаяся и окрепшая за те же 20 лет, в течение которых вначале торжествовала, а  затем расслаивалась и истаивала ещё недавно столь влиятельная светская  интеллигенция, сегодня Русская Православная Церковь обладает несравненно бoльшими возможностями влияния на общество. В том числе и на те слои населения, которые всегда оставались непроницаемы для либералов-западников, слишком быстро срывавшихся в обличение России как таковой, будь она «белая» или «красная», царская или советская. А также — и в особенности — всех мыслимых и немыслимых пороков «рабской русской души». Кроме того, Церковь куда как более надёжно, нежели любая светская группа, защищена от несогласий с ней, а уж тем более от сколько-нибудь острой полемики. Защищена своим многовековым авторитетом, достоинством сана, а также — и не в последнюю очередь — широко распространившимися в нынешней России уклончивостью и конформизмом, что позволяет Церкви более свободно, чем когда-либо в её истории, и всё более непререкаемо высказываться даже по вопросам общенационального значения, отнюдь не находящимся в её исключительной компетенции (по крайней мере, покуда не отменена 14-я статья Конституции, объявляющая РФ светским государством).

Пожалуй, сегодня только она одна могла бы справиться с задачей исцеления ран, нанесённых очередным разрывом в русской истории, вернуть народу чувство целостности его прошедшей сквозь время личности. Наконец, раскрыть духовные смыслы этого времени. Могла бы — но вопрос в том, готова ли признать достоинство ушедшей эпохи, признать заключавшуюся в ней правду и связь этой правды с многовековыми чаяниями и устремлениями народа. И готова ли пройти ещё дальше, признав сокровенную связь этой правды с некогда усвоенными народом христианскими идеалами. Как это уже сделала Католическая Церковь, сумевшая, невзирая на ужас, кровь и грязь Французской революции, невзирая на её яростный антиклерикализм связать её воедино с христианской Францией.

А сделал это Иоанн Павел II. В аэропорту Ле Бурже он сказал, обращаясь к молодым французам: «Хорошо известно то значение, которое имеет в вашей культуре идея свободы, равенства и братства. В сущности, это христианские идеи. Я говорю это с полным сознанием того, что первые люди, сформулировавшие эти идеалы, не ссылались на Вечную Мудрость. Но они хотели действовать на благо человека».

Впервые за все протекшие с тех пор 200 лет, с высоты папского престола прозвучало, по сути дела, признание того, что даже эти страшные страницы истории не позволяют обвинить не только весь французский народ, но даже и вождей революции в богоотступничестве и предательстве Того, «...Кто торгашей когда-то гнал из храма / И вёл людей к добру, бесстрашен и велик» (Бодлер).

Путь к этому признанию, однако, торился давно — как внутри самой Церкви, так и в культуре: это в «Отверженных» Гюго епископ преклоняет колени перед смертным одром старого и давно отвергнутого обществом члена революционного Конвента и просит у него благословения. И не потому, что в этой последней беседе они сумели переубедить друг друга, а потому, что опознали друг друга, как два «небесных светила», чьё движение подчиняется некоему общему закону, стоящему выше разделивших их земных границ.

Но разве не шла уже по пути поиска того же общего и русская культура? Не шла сама жизнь великой страны? Ведь это Андрей Платонов, в постперестроечной либеральной публицистике предстающий в основном как летописец ужасов сталинизма и вообще коммунизма (и, конечно же, тайный — по необходимости — антисоветчик), писал: "Народ называет своё мировоззрение правдой и смыслом жизни. Традиционное историческое русское правдоискательство соединилось в Октябрьской революции с большевизмом для реального осуществления народной правды на земле"4.
«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» — именно эти, трогающие его помимо его собственной воли, евангельские слова читает Копенкин, один из самых известных платоновских героев и красный рыцарь Розы Люксембург, над входом в Чевенгурскую церковь, превращенную в ревком. И хотя он приказывает «перемазать её по-советски», несмотря на возражение своего спутника: «А скажи, пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит?» — полного «перемазывания» сути не получилось, вернее эта суть обнаружила себя как не поддающаяся разрушению основа народных исканий высшей общественной правды. И это чувствовали не только платоновские «душевные бедняки». Так, один из участников предреволюционных религиозно-философских чтений, ученый-химик С.Аскольдов размышлял в своём очерке «Религиозный смысл русской революции», написанном уже в 1918 году: «Социализм, понимаемый и смысле социальной справедливости, имеет полное право рассматриваться и с гуманистической, и даже с религиозной точки зрения имеющим на себе некоторое историческое благословение».5 И даже больше: без воплощения в жизнь некоторых замыслов социализма сама «эволюция человеческой природы была бы неполна и незаконченна». А вот дневниковая запись М.Пришвина, относящаяся к 1941 году: «...Надо разрушительное безбожие революции сделать, не называя имени Бога, истинным делом Божьим. Революция мира стала делом Божьего суда. Революция борется со слепым страданием, которым церковные обманщики подменяют творческое страдание Христово...».  И тут же, в связи с Великой Отечественной: "Сейчас идёт война всего земного шара, потому что в беде, постигшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков: вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей"6. А в победном 1945-м Пришвин уже приходит к мысли о тождественности этого спасения и движения к социализму: "Социализм, в смысле соединения людей, — это, что ни говори, а есть мировая тема нашего времени.

Соединение разрозненного человека в единое существо стало необходимостью, как будто человечество теперь подошло к потоку, через который для дальнейшего движенья необходимо перекинуть мост"7. И тут же, с вызовом даже, после выступления Рузвельта с упоминанием Бога: «Что ближе к Христу  — американский Бог или русское безбожие?»

  Такая эволюция особенно поразительна потому, что в дневниках 1918 года Пришвин высказывал самые резкие суждения и о Ленине, и о «коммуне» вообще; гибель России считал уже почти неотвратимой. Правда, иногда его все же посещает мысль, что в будущем, возможно, и проявится некий великий смысл событий, слишком близким свидетелем которых он оказался, но реальность тотчас же прогоняет её прочь. Но он же и тогда же сделал очень интересную, в свете грядущего, запись: «Вот моя оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть» 8. Что ж, чудо произошло — в 1945 году, сомневаться в этом было невозможно; и это была не просто мощная власть, но мощная страна, в только что закончившейся войне, подобной которой не знала история, представлявшая правое дело.

  Напоминаю, всё это из дневников, а потому от подобных суждений и мыслей не отмахнуться ссылками на то, что, мол, «время было какое, людям приходилось скрывать свои истинные мнения» и прочая, и прочая в том же роде, что мне не раз приходилось слышать и что меня всегда поражало глубоким неуважением не только к эпохе (это стало уже делом привычным), но и к тем людям, чьи имена стремились сделать своего рода знаменем в ожесточённой борьбе с ней.

Между тем мысли о, может быть, и скрытой от не слишком внимательного, а уж тем более недоброжелательного взгляда, но несомненной внутренней связи многих черт советской жизни с христианским наследием России высказывали ведь и люди Церкви. И какие люди! Наверное, даже многим из тех, кто совершенно далек от Церкви, знакомо имя архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), поскольку он был не только священнослужителем, но и великолепным врачом, труд которого по гнойной хирургии до сих пор считается классическим. Разделив cо многими другими священнослужителями тяготы своего времени, он побывал и в тюрьме, и в ссылке. Об этом теперь говорится с привычными для нашего времени акцентами: «закончилась семидесятилетняя апокалиптическая зима воинствующего безбожия»; "гонения, невиданные за всю историю христианства"9, и так далее. Но вполне ли это соответствует той оценке и времени, и исторической судьбы Церкви, которую дает сам архиепископ?

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий