Богопричастность или богоотверженность?

Протодиакон Василий Марущак приводит удивительный рассказ из «Справки уполномоченного о беседе с архиепископом Лукой 11 января 1958 года». Уполномоченный В.Гуськов навестил архиепископа при посещении им Симферопольской епархии по приглашению самого владыки. И в беседе, сообщает он, «как бы между прочим Лука рассказал один эпизод из своей жизни в тюрьме. Содержание этого эпизода следующее: когда я был в тюрьме, сказал Лука, то однажды ночью крупный чекист вызвал меня на допрос и прямо поставил вопрос — „друг я ему или враг?“
Мой ответ ему был такой: „Я не консерватор, я далёк от этого, но скажу вам, что если бы я не был христианином, то я был бы коммунистом“. И далее Лука, подумав, продолжая разговор на эту тему, сказал: „Вам ведь хорошо известно, что Советское правительство ведёт антирелигиозную пропаганду, следовательно, я не могу быть целиком на вашей стороне, а поскольку вы являетесь гонителями христианства, я, совершенно понятно, не могу быть целиком вашим другом, хотя мы и можем сосуществовать“. И на этом, как сообщал Лука, его разговор с чекистом был окончен, и к этому вопросу, по словам Луки, чекист никогда больше не возвращался».

Слова владыки «Я был бы коммунистом» означают очень многое. Ведь он, как человек сильного характера и несгибаемой твердости убеждений, что засвидетельствовано всеми знавшими его, а более всего, конечно, самой его биографией, в столь важном, основополагающем даже для него вопросе не мог покривить душой. А стало быть, признать, что не только мог бы быть коммунистом, но именно коммунистом по убеждению, если бы такой выбор не был сопряжен для него с вероотступничеством. То есть он не считал коммунизм ни богопротивной ересью, ни, тем более, одной из разновидностей сатанизма, как нередко называют его сегодня.

Не рисовал он и умилительных картинок полного благоденствия и повального благочестия дореволюционной России, порушенных невесть откуда взявшимися большевиками. Взгляд архиепископа Луки на прошлое Русской Церкви гораздо более честен и суров, хотя в суровости этой было, думается мне, куда больше подлинной озабоченности будущим Церкви, нежели в заведомо ложных сладостных сказаниях, заполоняющих ныне церковные издания и звучащих с амвона. И во многих неприглядных чертах церковной жизни уже советского времени архиепископ различал симптомы хорошо узнаваемой им застарелой, болезни ещё дореволюционной.

Так, в 1944 году он сказал, затронув вопрос об одном из таких симптомов  -  требоисполнительстве: "Не смотрят ли на служение Богу как на средство пропитания, как на ремесло требоисправления? Народ очень чутко распознаёт таких. Тяжкие испытания и страдания перенесла Церковь наша за время Великой революции, и, конечно, не без вины. Давно, давно накоплялся гнев народный на священников.
И с отчаянием видим мы, что многих и революция ничему не научила. По-прежнему, и даже хуже, являют они грязное лицо наёмников — не пастырей, по-прежнему из-за них уходят люди в секты на погибель себе 10.

Само слово «отчаяние», столь неожиданное в устах святителя, говорит о том, сколь важной представлялась ему эта проблема и сколь недопустимым виделось любое лукавое замалчивание её. И Войно-Ясенецкий был отнюдь не одинок в своём взгляде на дореволюционное состояние Церкви. Сходные суждения высказывал, уже будучи в эмиграции, митрополит Евлогий (Георгиевский). В своих воспоминаниях 11 он не раз касается этой больной для него темы и пишет, в частности: «...У многих её (Церкви. — К.М.) ревнителей несоответствие внешнего величия, могущества и красоты с её внутренним состоянием стало возбуждать тревогу». И далее: «Чудный дар свободы наша Русская Церковь не сберегла и попала под влияние государства. Политика вошла в Церковь и значительно угасила горение её духа... И Церковь, подчинённая государству, стала терять в народе авторитет... И когда грянула революция, революционный шквал глубоко потряс и Синодальную Русскую Церковь».

Можно привести ещё множество подобных суждений, но я ограничусь одним, особенно дорогим мне — и по глубине заключённых в нём духовных прозрений, и по своей природе подлинного свидетельствования о Христе. Проведший почти все 20-е-30-е годы в заключении (и 1937 году след его теряется) епископ Герман (Ряшенцев), как и архиепископ Лука, принадлежит к числу тех людей, взгляд которых на окружавшую и, казалось, полностью отвергавшую их жизнь не могли замутить перенесённые ими страдания, они судили о ней, имея в душе какое-то иное мерило, нежели те, кто, имея за спиной лишь вполне благополучную биографию, на старте которой они немало воспользовались социальными преимуществами советской системы, сегодня с увлечением рисуют её богопротивный облик.

Иначе судит о ней епископ Герман в письме из арзамасской ссылки к родным, то есть вовсе и не обращаясь к широкой общественности и даже не помышляя об этом. А между тем перед нами пример настоящего учительства, мягкого и чистого. В строках письма — ни тени озлобленности, и, признаюсь, хотя я давно знаю их почти наизусть, мне всякий раз трудно читать их без чувства боли, граничащей с отчаянием. И, конечно, я не считаю себя вправе прикоснуться к ним, а потому привожу их целиком — и ввиду драгоценности самого свидетельства, и потому, что мысли арзамасского ссыльного сегодня вряд ли имеют много сторонников в самом клире, по крайней мере, среди иерархов, а потому наверняка почти незнакомы широкой церковной общественности.

«Мне кажется, — пишет епископ 18 октября 1933 года, — происходит не одно только разрушение твердыни и того, что для многих святое святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и поверок, разрушение форм, подавляющих своей своеобразной, но часто во многом земной красотой действительность закованного в них смысла и содержания, образуются новые формы, облегчающие проникновение в них и заполнение именно таким духом и жизнью, какие отрицаются часто их творцами и часто во имя осознанной и преднамеренной борьбы с Ним принципиально отрицаются, чтобы как бы через голгофу уничтожения воскреснуть».

Если остановиться здесь, то может показаться, будто епископ говорит о том, что сегодня у нас в стране принято именовать церковным возрождением и даже «вторым крещением Руси». Однако нет ничего более несхожего. Потому что епископ Герман, высказав уже сходную с суждением митрополита Евлогия мысль о сложившемся в Церкви к началу революции контрасте между мощными внешними формами  и ослабеванием самого духа христианской жизни внутри нее, переходит к главному. Именно в становящейся вокруг него советской жизни — жизни,  в которой  для него самого не нашлось места, — он из гибельной бездны, de profundis, слагает подлинный гимн всему, что в ней, пусть и бессознательно, не называя имени или даже отвергая его, следует за Христом. И, стало быть, богопричастно.

"Посмотрите, — пишет он далее, возможно, в последний раз наставляя своих близких, — как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна, небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом каждого человека и почти во всех самых разнородных по содержанию областях жизни идёт к единству через коллективизм... Вы скажете, но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно. Сейчас  все с Его печатью в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно, но так же несомненно, что все усилия и творчество направлены на создание таких форм жизни, какая в своей принципиальной идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо придёт к Нему"12.

Это признание подлинного духовидца мне представляется удивительно сходным с тем видением, которое на Азовском море некогда явилось герою платоновского рассказа «Афродита» Назару Фомину: «...Он был на берегу, и одинокое парусное рыбачье судно уходило вдаль, по синему морю под сияющим светло-золотым небом. Судно всё более удалялось, белый парус его своим кротким светом отражал солнце, но корабль долго ещё был виден людям на берегу; потом он скрылся вовсе за волшебным горизонтом. Назар почувствовал тогда тоскующую радость, словно кто-то любящий позвал его за собою в сияющее пространство неба и воды, а он не мог ещё пойти за ним вослед. И подобно тому кораблю, исчезающему в даль света, представилась ему в тот час Советская Россия, уходящая в даль мира и времени».

Платонов говорит: «простое видение». И в неузнаваемо изменившейся стране оно, как всё, доступное простецам, но сокрытое от глаз слишком искушённых, не столь уж у многих сможет вызвать даже не отклик, а смутное воспоминание о тех чувствах и стремлениях, которыми жила и дышала страна, некогда приковывавшая к себе взоры всего мира. Ещё немного — и она вообще забудет, что когда-то видела этот «корабль», а может быть, даже и плыла на нем, так и не ответив самой себе на вопрос, почему она не смогла пойти «вослед» за ним, а может быть, даже и покинула его, и куда он держал курс, и что за свет золотил его паруса.

Ясно одно: когда в 1991 году советская эпоха завершилась, а перед Церковью открылся путь нового и стремительного восхождения, именно от неё — более чем от кого-либо другого, — от «человеческой воли» возглавивших ее иерархов зависело, на какую часть своего собственного наследия она обопрётся и как, следовательно, определит своё отношение к наследию советскому. Признает ли Россию советскую неотъемлемой и достойной уважения частью исторической России, о необходимости восстановления единства которой, ещё пребывая в сане митрополита, говорил патриарх Кирилл над гробом усопшего своего предшественника, или отторгнет, как скверну? Назовёт ли богопричастной или объявит богоотверженной?

Примечания:

1. Цит. по: Златоуст. М., 1992. С.1.
2. Независимая газета. 2009. 2 ноября.
3. Там же (курсив мой. — КМ.).
4. Цит. по: Литературная газета. 1987. 23 сентября.
5. Антихрист. Антология. М.: «Высшая школа». 1998. С. 207.
6. Из русской думы. Т.2. М., 1994. С. 179.
7. Там же. С. 180.
8. Литературная учеба. 1991. Июль-август. С. 70.
9. Николай Доненко, протоиерей. Предисловие // Василий Марущак, протодиакон. Святитель — хирург. Житие Архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) М. 2006, C.283-284.
10. Николай Доненко, протоиерей. Предисловие // Василий Марущак, протодиакон. Святитель — хирург. Житие Архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) М. 2006, C.76.
11. Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. М.: Московский рабочий. Издательский отдел Всецерковного православного молодежного движения. 1994. С. 7-8.
12. История Русской Православной Церкви. 1917—1990. Учебник для православных духовных семинарий. Московская Патриархия: издательский дом «Хроника», 1994. C.103-104.

Источник: Журнал «Наука и религия» №№ 9-11

Вперёд

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий