Иисус Христос (продолжение)

Низкая, пустая казуистика, лишенная высоты и нравственного значения. И разумеется, толпа слушает тех, кто доходит до больших крайностей. Ученики кроткого и уступчивого Гиллеля стушевываются перед последователями сурового, непримиримого Шаммаи. В букве видят всю суть Закона, и чем больше соблюдена буква, тем вернее успех.

Когда какая-нибудь страсть человеческая не знает пределов, будь то в политике или религии, безразлично,— в выигрыше остаются те, кто больше всех потворствовал этой страсти.

Всем известен знаменитый вопрос, серьезно оспариваемый двумя школами: дозволено ли съесть в день Субботний или праздничный яйцо, снесенное в Субботу? Кроткий Гиллель ответил неумолимым «нет» с ненарушимой строгостью; суровый Шаммаи оказался на этот раз более податливым. На практике обыкновенно повиновались более строгому учителю. Зато Шаммаи запрещал учить детей по Субботам, а также ухаживать за больными; кроме того, уже за три дня до Субботы евреи не смели пускаться в море или же приступать к осаде города.

Главнейшим вопросом фарисейского благочестия была чистота, но не чистота сердца, которую любит Бог и о которой говорят пророки, а чистота в отношении соблюдения Закона, чистота, бросающаяся в глаза всем и ставящая еврея в такое явное, наружно враждебное отношение к язычеству.

Что оскверняет: прикосновение к трупу или только кожа его и кости? К чему не следует прикасаться: к языческим книгам или же к священным? Вода, истекающая из сосуда нечистого, не есть ли уже сама по себе нечистая? «Горе тем,— говорили ярые фарисеи,— кто не умывает рук своих!» Он будет изгнан из мира сего! А саддукеи насмехались над ними, говоря: «Увидите, что фарисеи когда-нибудь вздумают омыть самое солнце».

Такой мелочной риторизм поглощал их всецело. Их поклонение Богу заключалось в жертвоприношениях, обетах, строго установленных, учащенных и усложненных молитвах, которые они творили насколько могли чаще не только в Храме, но даже и на улице. Предписывались бесконечные омовения не только перед жертвоприношениями, но даже и перед тем, как приступить к чтению Закона. Фарисеи строго воздерживались от употребления хлеба, елея и вина языческого; они постились два раза в неделю добровольно и чрезвычайно строго, в особенности по четвергам и понедельникам; милостыню они подавали открыто и старались делать это как можно заметнее.

После изгнания под влиянием фарисеев эти обычаи мало-помалу проникли в народ и овладели им с такой силой, что сделались истинным и суровым игом как для них самих, так и для народа.  Нравственное воздействие ослаблялось запутанными, мелочными подробностями чисто внешних установлений и обрядов. Мы угадываем это из Евангелия, где Иисус, неоднократно порицавший фарисеев, упрекает их в том, что они в числе прочих заблуждений проповедуют следующее: человек, жертвующий Богу, не обязан помогать отцу и матери7.

Но даже среди этого хаоса толкований Закона и бесконечных казуистических споров наука о нравственности еще отбрасывала свой свет. Ученые любили высказывать свою мудрость на восточный манер, в кратких, но образных изречениях и оригинальных, остроумных притчах. В Талмуде мы видим множество таких примеров. «Пиркэ Абот» является крайне поучительным сборником в этом роде. Но прекрасные правила отцов синагоги, так же как и возвышенные философские истины, были не что иное, как мертвая буква; ни тем, ни другим не удалось сделаться живым законом для тех, кто повторял их, а также и для тех, кому они были предназначены. Язычники не умели сбросить с себя иго пантеизма и фатализма, и еврейские книжники погибли под гнетом жалкой формалистики.

Тем не менее было бы крупной исторической ошибкой и несправедливостью обвинять поголовно всех фарисеев в этих религиозных заблуждениях, уклонениях, преувеличениях и пороках. В Новом Завете встречается несколько лиц, дышащих простотой и благородством, это Никодим, Иосиф Аримафейский и Гамалиил. В них мы видим прямых последователей Гилле ля, настоящий тип иудея, живущего божественной надеждой. Они составляли избранный кружок, но совет старейшин и народо-начальников далеко не всегда внимали их мудрому гласу. Они не были в состоянии изменить течение общественного мнения, но взгляд их был верен. Они вняли гласу Христа, и их постигла судьба подавленного меньшинства, когда во время бурных кризисов поражение сопряжено со славой, а в победе кроется позор.

Среди народной массы так называемое среднее сословие не интересовалось этими бесплодными учеными спорами и далеко не строго выполняло все их риторические установления. Могли восхищаться благочестивым фарисеем, но отнюдь не подражать ему. Саддукеи даже позволяли себе смеяться над ними: ≪Посмотрите,— говорили они, указывая на фарисея,— как он мучается на земле для того, чтобы с великим трудом добиться награды на небесах≫. Но фарисей сохранял свою надменность и гордость, вошедшие даже в пословицу. В его глазах могли иметь значение только те, кто изучил закон и соблюдал обряды. Невежественный, небрежный в обрядах народ и вообще все те, кто не соблюдал строго фарисейских правил, внушали ему глубочайшее презрение: он называл их грешниками, ставил ниже самого отвратительного животного, поражал своими проклятьями.

Особенным предметом его ненависти и презрения были мытари8. Это были агенты императорской казны; они собирали подати, осматривали товары, взимали пошлину с ввоза и вывоза, брали уличные и мостовые подати. Зато фарисеи всегда были необыкновенно довольны собой.

«Разве я не все исполнил? В чем же я согрешил?»

Такова была их обычная формула. В общем население не отличалось особенным индифферентизмом. В праздничные дни все оживлялись; даже те, которые, подобно мытарям, вступали в сношения с язычниками и соглашались быть административными агентами, и те наполняли двор язычников и издали участвовали в жертвоприношениях и других обрядовых церемониях.

Исключение представляли одни только ессеи9. Эти аскеты поистине изумительное явление в жизни евреев того времени. Они не представляют собой мирской секты,— так как они удалились от мира и отказались от всякой общественной деятельности,— а скорее напоминают монашеский орден. Было бы ошибкой причислять их к йогам Индии, пифагорейцам Греции или же теургам Александрийской школы. Их истинные учители — «хассидимы» (Праведники), благочестивые иудеи, антиэллинисты, из среды которых вышел кипучий Иуда Маккавей. В глазах их закон Моисеев — все; ради него они покинули деятельную жизнь, ученые споры, воинственную политику и погрузились в уединение, суровый аскетизм и глубокие размышления и наблюдения. Фарисеи кажутся им недостаточно убежденными, синагоги — выродившимися. Они не в силах изменить мир и потому умирают для мира. Они составляют между собой ассоциации и живут общинами. Вначале их называли «эвионим» (Неимущие), так как у них действительно не было никакого имущества; в конце концов они сгруппировались в настоящие конгрегации и стали называться «ессеями».

Удалившись на западный берег Мертвого моря, они выстроили несколько настоящих монастырей под тенью пальм оазиса Енгадди («Козий источник»).

Предавшись мистицизму и фатализму, они отказались от мысли исправить человечество и предоставили все воле Божией. Они верят в бессмертие души, надеются на освобождение от телесной оболочки и ожидают счастливую загробную жизнь; они не принимают присяги, умеренны, целомудренны, молчаливы и воздержанны. Они не признают слуг: все равны, все — братья. Они не вступают в браки, говорит Иосиф10, но берут на воспитание к себе чужих детей в том возрасте, когда они еще поддаются дисциплине, обращаются с ними как с родными и воспитывают по собственному образцу. Главнейший обряд их состоит в омовениях; они купаются каждый день при восходе солнца.

Они считают себя священниками и воздерживаются от вина, потому что священнику, совершающему жертвоприношения, запрещено употребление вина. Они не ходят в города, потому что городские ворота украшены статуями, и не употребляют ни римских, ни греческих монет, потому что во Второзаконии запрещено вырезать чьи-либо изображения.

Закон Моисеев — это могила, в которой они погребли себя. Это не живые люди, а тени. Они проходят через пустыни и селения, как выходцы с того света, одетые в белые туники и «мехиль», опоясанные длинным шарфом; сбоку — секира, небольшой топорик. Назначение его, предписанное Второзаконием, абсолютно мирное. Фарисеи от души презирают их, смеются над всеми их обрядами и в том числе над ежедневными ранними омовениями. Намекая на их ежедневные утренние омовения, они называют их имеробаптистами, то есть ежедневно крестящимися. Их коммунизм считается фарисеями глупостью, и они прямо называют ессеев  благочестивыми глупцами.

В первый раз ессеи появляются при Аристовуле I, одним столетием ранее Иисуса Христа, и безвозвратно исчезают в 70 г., в эпоху разорения Храма и Иерусалима.

В стороне от всех партий, как от аристократов и ученых, так и от более или менее безразличной, невежественной и испорченной толпы, среди народа всегда найдутся умы, избежавшие — именно в силу своего скромного положения — как испорченности и надменности богачей, так и пороков большинства, и даже предрассудков, которые зачастую, прикрываясь наукой и культурой,  извращают, ограничивают и парализуют ученых. Они живут без шума и треска и скромно исполняют свои обязанности. Они просты и прямодушны, богобоязненны и, не обладая ни богатствами, ни чрезмерным самолюбием, умеют довольствоваться малым.  Безропотно переносят они все житейские испытания, сочувствуют тем, кто страдает, любят мир и покой и сторонятся зла. Они отличаются простым взглядом и добрым сердцем; они смотрят на вещи справедливо, потому что прежде всего стремятся к добру. Они желают разумных нововведений, потому что алчут и жаждут справедливости. Они — соль земли. Они препятствуют всеобщей и окончательной испорченности.

Страницы: 1 2 3 4 5

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий