К 70-летию со дня кончины Святейшего Патриарха Сергия. Патриарх Сергий, обновленчество и несостоявшаяся реформация Русской Церкви XX века

«Обращение к архипастырям и пастырям Православной Российской Церкви

Ведомо нам по городу Москве и из других мест епархиальные преосвященные сообщают, что в некоторых храмах допускается искажение богослужебных чинопоследований отступлениями от церковного устава и разными нововведениями, не предусмотренными этим уставом. Допускаются самовольные сокращения в чинопоследованиях и даже в чине Божественной литургии. В службах праздникам выпускается почти все, что составляет назидательные особенности праздничного богослужения, с обращением, вместо того, внимания на концертное исполнение обычных песнопений, не положенных по уставу, открываются царские врата во время, когда не следует, молитвы, которые положены читать тайно, читаются вслух, произносятся возгласы, не указанные в Служебнике; шестопсалмие и другие богослужебные части из слова Божия читаются не на церковнославянском языке, а по-русски; в молитве отдельные слова заменяются русскими и произносятся вперемежку с первыми; вводятся новые во время богослужения действия, не находящиеся в числе узаконенных уставом священнодействий, допускаются неблагоговейные или лицемерные жесты, не соответствующие требуемой существом церковной службы глубине чувства смиренной, трепещущей Божия присутствия, души священнослужителя.

Все это делается под предлогом приспособить богослужебный строй к новым требованиям времени, внести в богослужение требуемое временем оживление и таким путем более привлекать верующих в храм.

На такие нарушения церковного устава и своеволие отдельных лиц в отправлении богослужения нет и не может быть нашего благословения.

...Совершая богослужение по чину, который ведет начало от лет древних и соблюдается по всей Православной Церкви, мы имеем единение с Церковью всех времен и живем жизнью всей Церкви... При таком отношении... пребудет неизменным великое и спасительное единение основ и преданий церковных... Божественная красота нашего истинно-назидательного в своем содержании и благодатно-действенного церковного богослужения, как оно создано веками апостольской верности, молитвенного горения, подвижнического труда и святоотеческой мудрости и запечатлено Церковью в чинопоследованиях, правилах и уставе, должна сохраниться в Святой Православной Русской Церкви неприкосновенно, как величайшее и священнейшее ее достояние...».

На это послание Святителя Тихона Введенский отреагировал следующими словами:

«Под влиянием Петра Полянского Тихон подписывает декрет, запрещающий какие бы то ни было новшества в Церкви под угрозой самых крайних мер церковного взыскания. Декрет рассылается по всей России и особый отклик находит в Петрограде. Здесь почти поголовно всем духовенством этот декрет приветствуется как кладущий наконец предел неугодному реакционерам явлению... Прот. Боярский хочет уйти от активной работы, другие решаются не подчиняться ни за что, утверждая, что этот декрет затрагивает их религиозную совесть. А в общем, все это единицы. Мрачные о.о. протоиереи и черносотенцы-епископы торжествуют. Тягостно даже вспоминать этот период».

Созвучно Введенскому выражался и Антонин (Грановский): «Мы, к примеру, молимся на родном живом языке... Но Тихон, по своей поповской профессиональной узости и корыстному крепостничеству, это запрещает и пресекает... и нам нет никаких резонов потакать его преступному ожесточению против нашего русского языка…».

На созванном обновленцами так называемом «II Всероссийском Поместном Соборе Православной Церкви» 1923 года «архиепископ» Введенский, выражая мнение группы СОДАЦ, ратовал за «необходимость богослужебного творчества, приближение к жизни литургийного языка, раскрепощение человеческого в общении с Божеством».

Однако более важной задачей, чем широкое проведение литургических реформ, оказалась для обновленцев задача выжить в борьбе и противостоянии с Патриаршей Церковью.

У тех лидеров обновленчества, кто вел более активную борьбу за власть, как Введенский и Красницкий, оставалось меньше времени и сил на собственно литургические реформы богослужения. Мешал Патриарх. Мешали внутрипартийные и межпартийные обновленческие склоки. Мешал, наконец, православный русский народ, весьма неприязненно относившийся к надругательству над традиционным богослужением. Обновленцы явно ошиблись, полагая, что православному народу нужны их эксперименты над литургическими текстами.

Чтобы не потерять прихожан, с середины 20-х годов в обновленческом движении наблюдается тенденция к постепенному возвращению к практике церковно-славянского языка. В этом можно видеть не сдачу позиций, но тактическое отступление.

Те же, кто стоял чуть дальше от политической деятельности, привнесли больше новшеств в богослужение. Епископ Антонин (Грановский) за свои новшества был даже в конце ноября 1921 года запрещен в священнослужении Святейшим Патриархом Тихоном «в связи с его самочинными нововведениями в богослужения», вызывавшими у верующих огромный соблазн, а уже позже, в октябре 1923 года, Антонин был отлучен от Церкви за учинение раскола. Так что раскол был следствием первоначальной реформаторской практики Антонина. В 1923 году он создал «Союз церковного возрождения», где заявлял: «Реформационная тенденция — это основа, нерв и душа СЦВ». В том же году Грановским был издан пятитысячным тиражом составленный им чудовищный текст «Божественной литургии» на русском языке. Эта реформированная литургия служилась Антонином в вечернее время в Москве в Заиконоспасском монастыре, принадлежавшем «Союзу церковного возрождения». Приведем одно из характерных рассуждений обновленческого раскольника. «Тихону ненавистны наши богослужебные порядки, он душит в нас ту свежесть обряда, которой мы дышим и живем. Он наш душегуб, как представитель, покровитель закостенелого, отупевшего, омеханизировавшегося, выдохшегося поповства. И мы отходим от его злобы, отрясая прах его от своих ног. Во имя мира и для единения в духе любви мы не должны, в угоду тупости Тихона, отказаться от русского языка богослужения, а он должен благословить одинаково и славянский, и русский. Тихон неправ, сто раз неправ, преследуя наш обряд и называя нас сумасшедшими, и мы во имя священного воодушевления своего, во имя жизненной и нравственной правоты своей не можем уступить ему и сдаться. Это значило бы потворствовать человеческой близорукости, узости, обскурантизму, корыстничеству и отдавать правду и свежесть Христову на попрание отупевшему поповству» .

На «соборе» Союза церковного возрождения 1924 года была принята следующая резолюция:

«1. Переход на русский язык богослужения признать чрезвычайно ценным и важным приобретением культовой реформы и неуклонно проводить его, как могучее орудие раскрепощения верующей мысли от магизма слов и отогнание суеверного раболепства перед формулой. Живой, родной и всем общий язык — один дает разумность, смысл, свежесть религиозному чувству, понижая цену и делая совсем ненужным в молитве посредника, переводчика, спеца, чародея.

2. Русскую литургию, совершаемую в московских храмах Союза, рекомендовать к совершению и в других храмах Союза, вытесняя ею практику славянской, так называемой Златоустовой литургии...

3. Благословить литургические дарования людей искреннего религиозного чувства и поэтической одаренности, не заграждая и не пресекая религиозно-молитвенного творчества. Вводить же в общее употребление по испытании на практике с епископского благословения...

4. Благословить составление нового требника, по намеченному уже Союзом пути, углублением и одухотворением содержания и чинопоследования таинств...».

 * * *

В обновленчестве 20-х годов можно четко проследить две тенденции: одержимость духом реформирования и политиканство. При этом антипатриаршие группировки готовы были пойти на все, даже на частичное отступление от своего модернистского направления в богослужении, лишь бы добиться признания перед властями и популярности в народе. Из этого некоторые предвзятые исследователи, в частности современные обновленцы, делают ложный вывод, будто обновленческое движение не включало своим программным пунктом литургические реформы богослужения. Из приведенных высказываний и программ обновленцев явствует, что это не так.

Люди, примкнувшие к обновленческому расколу, могли случайно прельститься либо одним, либо другим мотивом. Так, склонные к реформации богослужения могли оказаться попутчиками обновленцев-реформаторов, даже если помышляли не о переводе литургических текстов на русский язык, а только желали слегка исправить церковно-славянский язык. Не сумевшие по достоинству оценить преимущество недавно восстановленной в России патриаршей формы церковного управления могли прельститься обновленческими призывами к «соборности» и демократизму, направленными, по существу, против законно выбранного Поместным Собором Святителя Тихона. Признаком духовного здоровья, гарантирующим от попадания в обновленческий раскол, могла стать только верность церковному Преданию, выражающаяся в бережном отношении к литургическому наследию Церкви, и послушание канонической православной церковной иерархии. В целом же православный народ сердцем распознал всю опасность обновленчества, тем более что раскольники-реформаторы и не скрывали своих целей «обновить» и «исправить» православную веру.

Некоторые историки пытаются видеть в обновленчестве 20-х годов лишь обновленческий раскол, то есть антиканонический разрыв с патриаршей Церковью: все обновленчество, мол, и заключалось в неподчинении Патриарху Тихону. Однако в те же 20-е годы были и так называемые «правые» расколы: иосифлянский, григорианский и другие, получившие свое наименование по имени их устроителей — митрополита Иосифа (Петровых), архиепископа Екатеринбургского Григория (Яцковского). Если бы обновленческий раскол ограничивался исключительно неканоническим разрывом с патриаршей Церковью, то, очевидно, и он именовался бы по имени какого-либо раскольника. Например: антониновский раскол (по имени Антонина Грановского). Но в сознание церковного народа и в историю Церкви этот раскол вошел под именем «обновленческого», что характеризует в качестве отличительной его черты и главного мотива разногласия с Церковью именно реформаторскую, обновленческую направленность.

В настоящее время в церковно-реформаторских кругах (см., например, публикации в кочетковском журнале «Православная община») существует несостоятельное мнение о якобы непричастности обновленчества послереволюционной эпохи к внедрению русского языка в православное богослужение. Однако исторические факты и публикации самих обновленцев говорят об обратном. Выше мы привели высказывания ведущих идеологов и вождей обновленческого движения — свящ. А. Введенского и епископа Антонина (Грановского), не оставляющих никакого сомнения в их приверженности внедрению в богослужение русского языка. В этой связи утверждения современных обновленцев (например, кочетковского катехизатора Виктора Котта), что «нет ни одного известного случая благословения обновленческим руководством служения на русском языке, как и вообще каких-либо литургических реформ» («Православная община», 2000, № 56, с. 55–56), являются преднамеренной ложью, имеющей целью затушевать духовную преемственность реформаторов начала и конца ХХ века.

Приведем еще несколько цитат и высказываний обновленцев. Вот что писал журнал живоцерковников «Церковное знамя»: «Мы желали бы произвести те или другие изменения в области церковных богослужений и требнике с допущением новых обрядов и молитвословий в духе Церкви православной. Главным образом желательны изменения богослужебного языка, весьма во многом непонятного для массы. Эти изменения должны неукоснительно вестись в сторону приближения славянского текста к русскому. Обновление должно идти с постепенностью, без колебания красоты православного богослужения и его обрядов» (1922, № 1, 15 сент.).

Богослужение на русском языке практиковал в петроградской Захариевской церкви и ближайший сподвижник А. Введенского церковный бунтарь о. Евгений Белков, основавший так называемый «Союз религиозно-трудовых общин». «В области чисто культовой Союз не производит никаких реформ, за исключением введения русского языка», — говорилось в декларации этого антицерковного Союза. В 1922 году другой обновленческий деятель, о. И. Егоров, также самочинно реформировал традиционное богослужение: перешел на русский язык и перенес престол из алтаря на середину храма.

Антонин (Грановский) рассказывал, как он предлагал в 1924 году верующим похлопотать у власти об открытии одного храма, но с условием: принять русский язык и открыть алтарь. Верующие обратились за советом к Патриарху Тихону. Святейший Тихон ответил: пусть лучше церковь провалится, а на этих условиях не берите.

Антонин говорил: «Посмотрите на сектантов всех толков. Никто не устраивает в своих молельнях скворечников. Все католичество, вся реформация держит алтари отгороженными, но открытыми. Вот эти два наших приобретения: русский язык и открытый алтарь – представляют два наших разительных отличия от старого церковного уклада. Они так претят Тихону, то есть поповству, что он рад, чтобы такие церкви провалились».

А вот как описывалось в одной из провинциальных газет богослужение, совершавшееся епископом Антонином (Грановским) в Заиконоспасском монастыре в Москве в 1922 году:

«Антонин в полном архиерейском облачении возвышается посреди храма в окружении прочего духовенства. Он возглашает; отвечает и поет весь народ; никаких певчих, никакого особого псаломщика или чтеца... У всех ревнителей служебного благочестия и церковного Устава волосы дыбом становятся, когда они побывают в Заиконоспасском монастыре у Антонина. Не слышать “паки и паки”, “иже”, и “рече”. Все от начала до конца по-русски, вместо “живот” говорят “житие”. Но и этого мало. Ектении совершенно не узнаешь. Антонин все прошения модернизировал. Алтарь открыт все время... В будущем он обещает уничтожить алтарь и водрузить престол посреди храма».

Сам Антонин заявлял в 1924 году: «Богомольцы входят в Заиконоспасский храм, видят здесь обстановку, для них необычную. Мы совершаем службу на русском языке при открытом алтаре. Мы произвели изменения в чинопоследованиях таинств – крещения, бракосочетания и исповеди, изменили способ преподания причастия» [щ]. (Антонин распространял кощунственную идею о «негигиеничности православного способа причащения мирян» с помощью лжицы.)

Однако православный народ в большинстве своем отшатнулся от церковных реформаторов и их антиканонической «церкви».

 * * *

Не нам судить патриарха Сергия за его искреннюю приверженность к реформаторской деятельности в Русской Православной Церкви в первой четверти ХХ века. Нам не пристало судить великих церковных деятелей, но не пристало и перенимать у них (в том числе и у святых) их человеческих слабостей, обусловленных земными обстоятельствами. Апостол Павел, не случайно, но промыслительно попавший в число гонителей Церкви, в этом покаялся и научил тем покаянию всех нас. Митрополит Сергий (Страгородский) тоже не случайно в 1922 году оказался в обновленческом расколе, в оппозиции к патриаршей «тихоновской» Церкви.

Его многолетняя реформаторская деятельность оказалась на время созвучна крайне радикальным реформам лидеров живоцерковничества. Попадание его в лагерь обновленцев не должно никого ни смущать, ни удивлять. Владыка Сергий был далек от обновленческих стремлений перевести богослужение на русский или украинский язык. Но он видел незавершенной свою реформу церковнославянского богослужения и в обновленческом движении мог ожидать поддержку в осуществлении того дела, которому посвятил много лет плодотворной работы, но которое не было принято православным народом. При этом неприглядные стороны обновленчества, его антицерковная сущность, могли до поры не слишком бросаться в глаза высокопреосвященному владыке. Думается, именно увлеченность мыслями о реформации богослужения и языка Русской Церкви заставила митрополита Сергия (Страгородского) вкупе с двумя собратьями-архиереями составить подписанный 16–20 июля 1922 г. нижеследующий документ:

«Мы, Сергий, Митрополит Владимирский и Шуйский, Евдоким, Архиепископ Нижегородский и Арзамасский и Серафим, Архиепископ Костромской и Галичский, рассмотрев платформу Высшего Церковного Управления (новообразованного обновленческого органа управления Церковью, альтернативного Патриарху. — К. Б.) и каноническую законность Управления, заявляем, что целиком разделяем мероприятия Высшего Церковного Управления, считаем его единственной, канонической, законной верховной церковной властью и все распоряжения, исходящие от него, считаем вполне законными и обязательными. Мы призываем последовать нашему примеру всех истинных пастырей и верующих сынов Церкви как вверенных нам, так и других епархий» («Живая Церковь», 1922, № 4–5).

Страницы: 1 2 3 4 5

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий