Киевская Русь

Факт серьезных разногласий между исследователями этих вопросов объясняется прежде всего различием методологии исторического исследования. Играет здесь роль и то, что для столь отдаленной поры в пашем распоряжении имеются либо скудные, либо неясные и неточные сведения. С другой сто­роны, все эти вопросы, Несмотря на то, что опи касаются та­кого отдаленного от нас времени, имеют и имели не только чисто академическое значение, и поэтому вокруг них шла острая борьба, обусловленная национальными и политическими пози­циями участвовавших в ней лиц.

С тех пор как эти вопросы сделались предметом научного (в самом широком понимании термина) исследования, онн стали вызывать бурный интерес и восприняты были с большой горяч­ностью. Труд академика Мнллера «О происхождении имени и народа Российского», где автор, несомненно, позволил себе умалить роль русского народа в образовании государства и его древней истории, Ломоносов встретил более чем энергичным отпо­ром. «Сне так чудно, — пишет Ломоносов, — что если бы г. Мил­лер умел изобразить живым штилем, то бы он Россию сделал толь бедным народом, каким еще ни одни и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен»9.

Та же страстность полемики наблюдается и позднее. В 70-х го­дах XIX века у Гедеонова, автора книги «Варяги и Русь», вырываются по адресу норманистов достаточно резкие суждения. «Неумолимое норманское veto, — пишет он, — тяготеет над разъяснением какого бы то ни было остатка нашей родной ста­рины». «Но кто же, какой Дарвин вдохнет жизнь в этот истукан с норманскою головою и славянским туловищем?»10 Подобных примеров можно привести много.

Неудивительно, что в полемику по жгучим вопросам древ­нейшего периода нашей историн внесено было столько темпе­рамента.

Я не успокаиваю себя тем, что мне удалось полностью распу­тать этот сложный узел. Мне хотелось только сделать попытку ис­пользовать ряд достижений в нашей науке по данному предмету и подвести им некоторые итоги. Мне хотелось по мере сил кри­тически подойти к различным сторонам общественной жизнн нашего далекого прошлого, проверить показания различных ис­точников, письменных и неписьменных, путем перекрестного их сопоставления и, таким образом, попытаться найти ответы на во­просы, поставленные современностью.

Вполне понятную для древнейшей поры нашей истории ску­дость письменных источников наша советская наука пытается восполнить путем привлечения к решению стоящих перед нею задач и новых самых разнообразных материалов. Это — памят­ники материальной культуры, данные языка, пережитки самого русского народа, а также пережитки и быт народов Союза ССР, еще недавно стоявших на низших ступенях общественного разви­тия, н др. Но и расширение круга источников все же еще не дает нам возможности полностью разрешить стоящие перед нами проблемы и проникнуть в покрытое мраком далекое прошлое.

Археология при всех своих больших успехах, особенно за последнее время, все же в силу специфичности своего материала и методов его изучения часто бессильна ответить на ряд стоящих перед нами вопросов; лингвистика не только ограничена в своих возможностях, но далеко ие всегда дает нам даже то, что может дать. Сочетание данных археологии н лингвистики с привлечением фольклора, конечно, очень расширяет границы исторического зиания, но тем не менее н этого недостаточно, чтобы спорные суждения превратить в бесспорную очевидность.

Нельзя себя утешать и тем, что с момента появления письмен­ных памятников положение историка делается совершенно иным, что письменные источники способны окончательно вывести нас из области более или менее обоснованных предположений. Во- первых, столица Древнерусского государства подвергалась нескольким крупным разрушениям, почему и письменных источ­ников по истории Киевской Руси сохранилось очень мало; во-вторых, письменный источник, особенно если он относится к столь далекому прошлому, имеет свои особенности, требует специального подхода и далеко не всегда гарантирует возмож­ность решения спорных вопросов, исключающего вполне законные сомнения.

И тем не менее, несмотря на все эти трудности, делающие наши исторические выводы в значительной мере условными, нн одно поколение историков не отказывалось погружаться в дебри сложных туманностей и искать в них истоки тех общест­венных явлений, которые никогда не переставали и едва ли когда- нибудь перестанут волновать человеческую мысль. Это не любо­пытство, а потребность.

В настоящих очерках рассматриваются общественные и поли­тические отношения древней Руси главным образом в тех рамках, в каких это позволяют прежде всего наши письменные источники. Другие виды источников привлекаются лишь отчасти и попутно.

Письменность появляется в отдельных обществах на довольно поздних ступенях их истории. Письменность у восточных славян появилась уже в классовом обществе, когда остатки родовых от­ношений бытовали в нем только в виде пережитков прошлого. Первые известные нам письменные памятники — договоры С гре­ками, «правды», летописи — связаны с интересами общества, уже порвавшего связи с родовым строем.

Договор с греками 911 г. упоминает о письменных завеща­ниях11, которые могли делать русские люди, жившие в Византии. Если здесь можно допустить, что русские люди, жившие в Визан­тии, могли писать завещания не по-русски, а по-гречески, то в договоре 944 г. русская письменность подразумевается с гораздо большей вероятностью. Русский князь обязуется снабжать своих послов и купцов, отправляемых в Византию, грамотами, тшите сице: яко послах корабль селико» (курсив мой. — Б. Г.). Грамоты должны служить гарантией, что послы и купцы прибывают к гре­кам именно от князя русского и с мирными целями.

Последнее исследование академиком С. П. Обнорским языка договоров приводит автора к очень важному для истории выводу. Договоры 911 и 944 гг. отличаются один от другого по особен­ностям языка. Договор 911 г. пропитан болгаризмами, но писан он все же языком русским; в договоре 944 г. черты русского про­исхождения дают себя чувствовать достаточно широко. Отсюда вытекает предположение, что перевод договора 911 г. сделан бол­гарином на болгарский язык, но этот перевод был выправлен рус­ским правщиком; переводчиком договора 944 г. должен был быть русский книжник. Академик С. П. Обнорский приходит к убежде­нию, что оба перевода сделаны были в разное время (911, 944 гг.), приблизительно совпадающее со временем заключения самих до­говоров12. Наличие русской письменности в начале X века, таким образом, становится несомненным13 (подробнее см. раздел VII).

Господствующие классы общества иа всем значительном про­странстве, занятом восточным славянством, во время составления используемых мною письменных памятников, т. е. в IX—XII веках, говорили приблизительно на одном языке — том самом, который мы можем видеть в этих памятниках, где он лишь не­сколько искажен последующими переписчиками, — имели общее представление о своих интересах и способах их защиты и довольно рано успели связать себя общностью религиозных верований с соседней Византией.

Само собой разумеется, что те крупные факты, с которыми нас знакомят письменные памятники, имеют стою собственную и часто очень длинную историю, о которой умалчивают эти источ­ники. Самый характер некоторых памятников, конечно, исклю­чает возможность требовать от них «историчности», поскольку они часто имели целью только зафиксировать определенный, иногда очень ограниченный комплекс явлений данного момента, нося­щий, как всякий подобный комплекс, следы отмирающих и вновь возникающих элементов, не всегда, однако, легко распознаваемых.

Только автор «Повести временных лет» ставил перед собой подлинную широкую историческую задачу, которая, нужно со­знаться, остается не вполне разрешенной и в настоящее время. Он хотел написать ни больше ни меньше как историю Древне­русского государства с центром в Киеве с древнейших времен: «Откуду есть пошла Руская земля кто в Киеве нача первее кияжити, н откуду Руская земля стала есть». Летописец писал свой труд с определенной целью н в определенной политической обста­новке. Ему нужно было показать в истории Киевской Руси роль княжеского «рода Рюриковичей». А. А. Шахматову удалось пока­зать, что на первых страницах «Повести временных лет» мы имеем более позднюю переделку старых преданий о начале Русской земли14.

Заранее можно сказать, что с летописной концепцией обра­зования Русского государства нам придется очень значительно разойтись не только потому, что у нас с автором летописи разные теоретические представления об обществе, государстве и истори­ческом процессе в целом, но и потому, что, имея перед собой опре­деленную задачу, летописец сделал соответственный подбор фак­тов, для него полных смысла, для нас часто имеющих второстепен­ное значение, и совсем пропустил мимо своего внимания то, что для нас сейчас имело бы первостепенную ценность. Кроме того, все наши летописцы были связаны волей заказчиков, каковыми обычно являлись князья. Заказчиком той летописи, которая имеется в нашем распоряжении, был Владимир Мономах.

Летописец, он же н редактор труда своего предшественника, поместил в конце своей книги заметку о самом себе: «Игумен Силивестр святаго Михаила написах книгы си Летописець, на­делся от бога милость прияти, при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игумеиящю у святаго Михаила в 6624, индикта 9 лета; а иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах»15.

Какой заказ мог сделать Владимир Мономах своему историо­графу, догадаться нетрудно, если только мы сумеем правильно понять политическую обстановку момента.

Для этого нам совершенно необходимо сделать небольшой экскурс в область политических отношений второй половины XI и начала XII века. Нам необходимо, хотя бы очень бегло, позна­комиться с людьми, делавшими тогда историю, с людьми, которые писали и для которых писалась тогдашняя история.

Уже в IX в. достаточно ясно определились черты фео­дальных общественных отношений. Дальнейшее развитие базиса на протяжении X—XI вв. требовало перестройки и формы государства. При активном содействии надстройки выросло и окрепло на местах крупное землевладение. Политическая роль землевладельческой знати сильно поднялась. Изменилась форма эксплуатации зависимого крестьянства. Совершенно четко обозначились новые городские центры. В связи с этим настолько созрели и окрепли отдельные части Древнерусского государства, так выросли их собственные задачи внутренней и внешней политики, что киевский центр с киевским князем во главе пе только перестал быть для них условием роста их бо­гатства и силы, ио в некоторых отношениях стал даже помехой дальнейшему их развитию и выполнению их собственных полити­ческих целей. Призрак политического раздробления Древнерус­ского государства стал совершенно очевидным. Отдельные князья начинают чаще н чаще проявлять свои центробежные тенденции н в своих противоречивых по отношению друг к другу интересах сталкиваются между собой, делая, таким образом, неизбежными «усобицы». Но княжеские «усобицы» — это не единственная опасность, грозившая феодалам. Это время насыщено восстания­ми народных масс в разных местах Древнерусского государства. Наконец, это время серьезной опасности от врагов внешних.

Летописец, не склонный уделять много внимания массовым выступлениям, все же отмечает движения 1068, 1071 н 1113 гг.16 Последнее, по видимому, было особенно сильным, и растерявшиеся представители господствующего класса киевского общества, вы­нужденные считаться с настроениями и требованиями восставших, настойчиво зовут на Киевский стол самого энергичного и властного из князей, Владимира Мономаха. Мы отчасти знаем, что киевская делегация говорила Владимиру Мономаху: она запугивала его дальнейшим разрастанием народного движения.

Итак, положение правящих кругов Киева, многочисленных русских князей, а также бояр, представителей церкви, купцов и ростовщиков, оказалось сложнее и опаснее, чем они себе пред­ставляли. «Минули лета Ярославля», «стрелы по земле» уже были рассеяны. Во Владимире Мономахе растерянные верхи искали своего спасения. Владимир прибыл в Киев и стал действовать раз­нообразными средствами: в ход были пущены репрессии, компро­миссы, обращение к общественному мнению. 12 лет сидения Вла­димира на Киевском столе воскресили времена, когда Киев стоял во главе государства и держал в руках власть, хотя характер власти Владимира был уже не тот, что у его отца или у Ярослава.

Несколько слов о Киеве, Владимире Мономахе, его деде и отце. Эти несколько слов рассчитаны исключительно на создание пра­вильной перспективы, необходимой для оценки событий и участво­вавших в них людей.

О Киеве конца X и начала XI века говорит Титмар, как о большом городе, в котором было 400 церквей и 8 рынков и несметное множество народа. Адам Бременский во второй полови­не XI века называет Киев соперником Константинополя. Митропо­лит киевский Иларион в своем знаменитом «Слове» называет Киев городом, «блистающим величием». Лаврентьевская летопись под 1124 г. говорит, что в Киеве был грандиозный пожар, причем «церквий единых изгоре близ 600». Весьма вероятно, что здесь кое- что и преувеличено, но несомненно во всяком случае, что Киев в XI веке — один из больших городов европейского масштаба. Не случайно так много внимания уделяют ему западноевропей­ские хронисты. Двор киевского князя хорошо известен во всем тогдашнем мире, так как киевский князь в международных отно­шениях к этому времени успел занять весьма определенное место.

Ярослав Мудрый находился в родственных связях с царству­ющими домами Англии, Франции, Германии, Польши, Сканди­навии, Венгрии и Византии. Его дочь Анна была замужем за французским королем Генрихом I и активно участвовала в поли­тической жизни Франции. Ее собственноручные подписи славян­скими а латинскими буквами (Анна ръина, т. е. Anna regina, Anne, Agna regina) имеются на грамотах, выданных от имени ма­лолетнего французского короля Филиппа I. Внучка Ярослава Евпраксия — Адельгейда Всеволодовна (1071—1109) была заму­жем за императором «Священной Римской империи» Генрихом IV. При дворе Ярослава жил изгнанник из своего королевства Олаф Норвежский, сын которого с русской помощью возвратил себе норвежский- престол. При том же дворе жил и другой знаме­нитый викинг— Гаральд, после громких военных походов в Си­цилию и Италию ставший королем Норвегии и сложивший свою голову в Англии. Он был женат на дочери Ярослава — Елиза­вете. Как видно из английских «Законов Эдуарда Исповедника», в Киеве у Ярослава нашли себе приют сыновья английского ко­роля Эдмунда Железный Бок — Эдвии и Эдуард, изгнанные из Англии датским конунгом Канутом.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий