Лайф публикует «спиритуалистическое» интервью русского царя Иоанна IV Васильевича Грозного

Портрет Ивана Грозного, находящийся в Кунсткамере Академии наук.

Земную жизнь пройдя до половины, мы очутились… Нет, не в сумрачном лесу, где Данте встретил своего проводника по царству мёртвых, но на берегах кровавой реки Флегетон, в которой поэт поместил отбывать наказание души земных тиранов и царей. Именно на берегах сей адской ривьеры нам и назначил встречу Иоанн Васильевич Грозный, чьи деяния до сих пор в России вызывают ожесточённые дискуссии. Поэтому мы и решили адресовать все спорные вопросы самому духу Грозного.

— Иван Васильевич, у потомков накопилось к вам так много вопросов, что, честно говоря, и не знаешь, с чего начать. Поэтому начнём с самого актуального, что сейчас все обсуждают — с ваших памятников. Как вы относитесь к тому, что сейчас вам устанавливают памятники?

— Отвечу вам словами из Священного писания — из Книги Премудрости Соломоновой: «Памятники вошли в мир по человеческому тщеславию». А тщеславие — чувство нехорошее и богопротивное. Всё это идолопоклонство есть суть служение дьявольским страстям, и нехорошо это, когда в городах ставят статуи, напоминающие всякому доброму христианину языческих идолов, которых так ненавидели наши святые отцы. У меня при жизни был только один памятник — храм Вознесения Господня в Коломенском, который построил мой отец в честь моего рождения. Красивая церковь, она и сегодня стоит. Мне этого достаточно.

— Как вы сами оцениваете итоги своего правления? Чем больше всего гордитесь?

— Человеку трудно оценивать свои поступки. Тем более трудно оценивать то, что мы делали, с морально-нравственных позиций XXI века. Но всё же я попытаюсь донести до вас те идеи, которым и я руководствовался.

Начну с того, что моего отца Василия убили, когда мне едва исполнилось три года…

 Убили?

— Боярские наймиты ткнули ему в ногу отравленным шипом, он и преставился в три дня. Но я совсем не помню отца, знаю его только по рассказам воспитателя и бабушки. Свою мать Елену Глинскую я тоже практически не помню — её отравили, когда мне было 8 лет. Она попыталась было избавиться от опекунского совета бояр, назначивших себя правителями России, и жестоко поплатилась за это. Всё, что я помню о своём детстве, это то, что меня с младшим моим братом Юрием запирали на весь день в тереме, а с нами сидел опекун князь Иван Васильевич Шуйский. Сядет на лавке, положив ногу на стул, а на нас даже не смотрит, ни одного слова не скажет. Мы с братом его боялись ужасно. Думали, он убить нас хочет. Сегодня я понимаю, что тогда он сам охранял нас от убийц — наймитов князей Старицких и Хованских.

Старицкие! Всю юность я провёл в страхе перед моими родственниками и дядей, который мечтал убить меня и самому сесть на царский трон... Андрей Старицкий был младшим братом моего отца, и по закону он должен был принять титул царя в случае нашей гибели. Он много раз хотел убить нас — последний раз это произошло, когда мне исполнилось семь лет, но только наши «опекуны» его победили. Князя Андрея Старицкого удавили в тюрьме, но на свободе остался и его малолетний сын Владимир, и другие родственники, мечтавшие править от имени Владимира Андреевича. Вот Шуйский с братом нас и охраняли, не доверяя своим слугам, чтоб с нами ничего бы не случилось и они бы продолжали безнаказанно грабить казну. И выгребли они казну до копеечки. Мы с братом, хоть и царевичи, но как последние бедняки ходили в лохмотьях и обносках, голодали по два-три дня, милостыню у слуг наших просили!..

Да чего там казна! Они же страну поставили на грань пропасти. Поймите, для бояр такого понятия как «держава» вообще не существовало! Боярина интересовала только его вотчина — родовые земли, и служить он был готов любому, кто заплатит больше — хоть королю Швеции, хоть турецкому султану.

«Поймите, чтобы выжить, России нужна была жёсткая царская власть. И я создал такую власть.»

Впрочем, о внешней политике разговор особый... Вот вы слёзы льёте по Великому Новгороду, а не знаете, что Ливонский орден, Швеция и Литва душили новгородцев торговыми санкциями и блокадой, запрещая русским купцам даже появляться в Балтийском море. Хочешь продать свой товар — продай за бесценок немцам-перекупщикам, которые новгородцев и за людей не держали. Например, сделки с купцами Ганзейского союза могли быть заключены только по немецким законам и только на территории Немецкого двора в Новгороде, причём немцами было запрещено давать нашим купцам кредиты на развитие дела. Когда же мой дед Иван III велел прикрыть этот Немецкий двор, тогда русских купцов и стали душить блокадой. Тогда мой дед основал порт на Балтике — Ивангород, но крепость постоянно осаждали, держали буквально под прицелом. Но воевать с немцами и Литвой было никак невозможно — чуть двинул войско на запад, как с юга приходили крымские татары — до самой Москвы порой доходили, целые города в рабство уводили. А пойдёшь против Крыма, как с востока в спину бьют ножом казанцы с астраханцами.

Поймите, чтобы выжить, России нужна была жёсткая царская власть. И я создал такую власть. Я создал и новую армию — стрелецкие полки c новейшим огнестрельным оружием, которые одолели и Казань, и Астрахань, и Ливонский орден. Я почти в два раза расширил территорию России, построил новые города и крепости, чтобы защищаться от набегов крымского хана.

 

Я объединил под сенью царского трона все разрозненные боярские земли, и объединил их не силой оружия, но силой закона — именно в моё правление был соборно принят новый русский Судебник (1550 года. — Ред.). Например, в Европе женщина всё ещё считалась бесправным существом второго сорта, а в русских законах было сказано, что женщина имеет право самостоятельно наследовать имущество и представлять свои интересы в суде. Я, несмотря на жёсткое сопротивление боярства, сохранил право свободного перехода крестьян с места на место без каких-либо ограничений — в течение двух недель до и после Юрьева дня. Наконец, был принят Стоглав — сборник законов, гарантировавших независимость церкви от власти. Я читал греческие книги и знал, какие беды может принести церкви её сращивание с государством. К сожалению, мои преемники меня не послушали…

— Интересно слушать ваши рассуждения о церкви и законе — от человека, который уничтожил десятки священников, не говоря уже о людях других сословий…

— Отвечу вам так. Да, были и ошибки, и невинные жертвы. Но нельзя оценивать деяния царя с точки зрения обычного человека. У меня был учитель — священник Сильвестр, образованнейший человек нашего времени, он знал и греческий, и латынь. И часто он читал мне книгу «Поучения» преподобного Агапита из Царьграда, который писал, что одно дело — спасать свою душу, а другое дело — заботиться о телах и душах многих людей; одно дело — отшельничество, когда человек вообще ни о ком не заботится и ни за кого не отвечает, другое дело — царская власть, которая несёт ответственность за тысячи людей. Поэтому царям позволено действовать насилием в отношении преступников. Это священникам подобает подставлять другую щёку, когда их бьют по лицу. Но это не подобает царю — как же тогда он сможет управлять царством, если допустит над собой такое бесчестие?

— Ещё один вопрос, Иван Васильевич, связан с темой мести. Создаётся такое впечатление, что многие ваши поступки были продиктованы именно местью боярскому окружению…

— Мне кажется, что я никогда не позволял своим эмоциям брать верх над разумом. Наоборот, я старался не мстить даже своим «опекунам», унижавшим меня в детстве и юности, я всегда старался дать человеку шанс исправиться и оправдаться… Разве я тронул боярина Романа Захарьина, который организовал мятеж в Москве против меня? Нет, и годы спустя он стал основателем новой царской династии Романовых. Разве я казнил бояр Шуйских? Нет, и именно из-за этих мерзавцев и разгорелась потом Смута на Руси…

Сегодня мне кажется, что, истребляя боярские заговоры, я казнил совсем не тех людей, кого следовало бы отправить на казнь. Может быть, для вас мои слова и покажутся странными, но я рассчитывал решить вопрос с изменниками малой кровью — казнить не более сотни бояр, только самых-самых опасных заговорщиков. Но получилось так, что как раз самых опасных я не казнил, а под топор попали сотни простых людей. Грехи ослепляют нас, и цари часто не видят, как многие исполнители либо сводят с кем-то из потерпевших личные счёты, либо, желая выслужиться, просто придумывают липовые заговоры… С другой стороны, что я должен был делать, когда ко мне приходил Малюта Скуратов со списками — дескать, на этих людей дали показания. Что я должен был говорить? Если они изменники — разбирайтесь, казните.

Конечно, во всех этих казнях есть мой грех… Поэтому я и велел составить список простых людей, невинно убиенных по моей вине, и поминать их имена во всех храмах. А что этих бояр толстозадых прикончил — мне абсолютно ни одного из них не жалко. Что мне, Адашевых нужно пожалеть? Думаете, они бы меня пожалели, если бы у них была возможность убить меня?

— Адашев — это убийца вашей жены?

— Мой первый брак был сугубо политическим — опекун Роман Юрьич Захарьин, едва мне исполнилось 17 лет, женил меня на своей дочке Анастасии, рассчитывая править вместе меня. Но Анастасия оказалась совсем не из породы Захарьиных… Нежная, тонкая, всё понимающая. Никого я так больше не любил, как мою Настеньку. А они взяли и убили её. Отравили ртутью. Когда мне сказали, что её приказал убить мой ближайший друг Алёшка Адашев, я даже не поверил. Но мне показали все улики — письма от литовского князя, яд, признание его служанки полячки Магдалены, которая лично приготовила яд… Но я всё ещё не верил. Знаете, как у нас эти признания добываются? Под пыткой и не то скажешь… И я приказал арестовать Адашева в Дерпте и держать под стражей до моего приезда. Но он убил себя в темнице, а это самое верное признание вины.

— Зачем вашему близкому другу потребовалось убивать вашу супругу?

— Адашев вовсе не Настю хотел убить, он всё мое семейство хотел вытравить. У них план с Литвой давно был уговорен: на трон посадили бы дядю Владимира Старицкого, Новгород и Псков отдали бы Литве, а Адашевым за труды отписали бы большие имения — сами они из бедных дворян были…

— Именно после смерти жены вы и разуверились в реформаторском правительстве — Избранной раде?

— Нет, всё началось гораздо раньше — ещё в 1552 году, после взятия Казани, я простудился и сильно заболел. У меня отказали ноги, лекари были уверены, что я не протяну и двух недель. Я призвал к себе друзей и соратников и приказал присягнуть моему сыну Дмитрию, которому тогда не исполнилось и года. Но многие члены Рады неожиданно решили присягнуть дяде Владимиру Старицкому, среди них был и окольничий Фёдор Адашев, отец Алексея. Он так и заявил — дескать, против Дмитрия мы ничего не имеем, но пока он в пелёнках, то нами править будут Захарьины, а Захарьиным мы служить не хотим! Дескать, у нас своя гордость есть — это у него-то, у придворного холопа!

Даже Сильвестр, духовник мой, от меня отказался. Сказал, что для пользы государства лучше будет возвести Владимира Старицкого на трон! Как будто бы этот дурной поп не знал, что Старицкие сделают с моей семьёй — всех бы под нож пустили!

 

И случайно ли, что через два месяца мой первенец Дмитрий умер. В то время меня, немощного, отвезли на молебен в Ферапонтов монастырь, а когда вернулся, сын уже погиб. Сказали, что в реке захлебнулся. Я, дурак, поверил. Не мог представить себе, что у предателей хватит духу поднять руку на невинное дитя. Но теперь-то я понимаю, что это было убийство, и кровь моего сына — на руках изменника Старицкого.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий