Моление Даниила Заточника

Гудзий Н. К.

Памятник, известный под именем Моления, Послания или Слова Даниила Заточника, является характерным показателем перехода киевских литературных традиций в ростово-суздальскую книжную культуру. В этом произведении органически слиты элементы просительного обращения, публицистического послания, страстного сатирического памфлета и афористического поучения. Оно дошло до нас в двух основных редакциях, из которых каждая в дальнейшем подверглась особым переделкам.

В обеих своих редакциях Моление (Послание, Слово) Даниила Заточника вслед за риторическим вступлением содержит написанную выспренним стилем просьбу к князю о том, чтобы он облегчил судьбу автора, находящегося в бедности, подвергаемого гонениям, но обладающего незаурядным умом и образованностью и могущего быть помощником князю в качестве его советника. Автор пересыпает свое обращение цитатами и афоризмами, заимствованными из библейских книг, из Пчелы, Физиолога, повести об Акире Премудром, летописи и некоторых других произведений оригинальной и переводной литературы, в частности из Святославовых сборников (главным образом из Изборника 1076 г.), а также «мирскими притчами», т. е. пословицами и поговорками. Используя цитату из Псалтири и запись Изборника Святослава 1073 г., автор сам (в так называемой «второй» редакции) образно говорит об источниках своей начитанности: «Княже мой, господине! Аз бо не во Афинех ростох, ни от философ научихся, но был падая аки пчела по различным цветом и оттуда избирая сладость словесную и совокупляя мудрость, яко в мех воду морскую».

Вопрос о редакциях Слова или Моления Даниила Заточника вызвал немало разногласий. Редакция, обычно именуемая исследователями «первой» (Слово), обращена к князю Ярославу Владимировичу; в адресате видят князя Ярослава, княжившего в Новгороде с 1182 по 1199 гг. (ум. 1205), сына Владимира Мстиславича и правнука Владимира Мономаха. Соответственно с этим, самое возникновение «первой» редакции приурочивается к концу XII в. Но предположение о Ярославе Владимировиче, как адресате Слова, наталкивается на ряд затруднений, из которых важнейшим является наименование адресата в самом тексте «первой» редакции сыном великого князя или даже царя Владимира. Князь Владимир Мстиславич по своему положению и по своей исторической роли не мог быть назван великим князем, тем более царем, поэтому возникает предположение, что имя Ярослава, под которым мог разуметься Ярослав Мудрый, в заглавии редакции поставлено писцом по догадке. В связи с этим другие исследователи полагают, что «первая» редакция адресована одному из сыновей Владимира Мономаха — князю Юрию Владимировичу Долгорукому или князю Андрею Владимировичу Доброму, так как только один Владимир Мономах мог носить почетный титул царя. В таком случае время написания «первой» редакции должно бы определяться 30—50-ми годами XII в.; местом ее написания предполагается Новгородская область, близ озера Лаче, на берегу которого, по свидетельству памятника, был заключен Даниил.

Адресатом «второй» редакции является князь Ярослав Всеволодович, относительно которого мнения всех исследователей сходятся на том, что это сын великого князя Всеволода III Большое Гнездо. Он княжил в Переяславле Северном в 1213—1236 гг. Написание «второй» редакции приурочивается, судя по заключительным словам этой редакции («Не дай же, господи, в полон земли нашей языком, не знающим бога...»), ко времени первого татарского нашествия на Русскую землю. Местом написания «второй» редакции считают Переяславль Северный.

Существенной особенностью редакции, обычно именуемой «второй», является наличие в ней оппозиционных выпадов против боярства и монастырского духовенства. В редакции же, именуемой «первой», эти выпады отсутствуют. Прямым выражением социального протеста в ней можно считать лишь совет автора не иметь двора близ царева двора и не держать села близ княжеского села, с укором по адресу жестоких княжеских тиунов и рядовичей, а также выпад против лихих думцев. Но оба эти места совершенно явственно выпадают из контекста и представляют собой, очевидно, позднейшие вставки. Зато в «первой» редакции значительно сильнее и распространеннее выпады против «злых жен».

При решении вопроса о действительном хронологическом соотношении редакций памятника бесспорным следует признать следующее. Ни одна из редакций точного представления об его архетипе не дает. Произведение, составленное из столь текучего и подвижного материала, как сентенции, притчи, афоризмы, в обстановке старой русской книжности неизбежно напрашивалось на свободное обращение с собой в направлении всяческих добавлений, сокращений, перестановок, замен и т. д. В этом убеждает и знакомство с известными нам текстами памятника и его переделками. Правдоподобнее всего допустить, что его архетип заключал в себе элементы и «первой» и «второй» редакций. Какая же из этих редакций удержала в себе наибольшее количество тех дробных, подвижных элементов, которые входили в состав архетипа? A priori можно сказать, что та, в которой мы усматриваем наибольшее количество конкретного, фактического, а не отвлеченно-обобщенного материала. Данные об эволюции древнерусских памятников письменности в процессе их редакторских переработок убеждают в том, что эта эволюция вела к сглаживанию и обезличиванию конкретной, фактической стороны памятника по мере того, как реальные события или субъективные жизненные интересы, какими памятник был вызван к жизни, переставали волновать и интересовать читателей следующих поколений; устранялось из текста все личное и историческое и оставлялось, а иногда и усиливалось то общее, что могло рассчитывать на некую житейскую убедительность в условиях сегодняшнего дня, над которым уже не довлела злоба дня вчерашнего.

С точки зрения конкретности, фактической наполненности, историчности и присутствия личного начала все преимущества на стороне «второй» редакции. Только из нее уясняются конкретно те личные жизненные обстоятельства, которые побудили автора написать обращение к своему князю.

Автор находится в состоянии экономической и юридической зависимости от бояр. Эта зависимость является источником всех тех бедствий и того морального унижения, о которых он энергично и настойчиво заявляет князю, надеясь на его помощь. Из незавидного его положения вытекают планы возможных способов изменить к лучшему свою судьбу, о которых идет речь в Молении — жениться на богатой или стать монахом. Ни тот, ни другой путь его не прельщает по причинам, которые тут же указываются. Эти конкретные черты, характеризующие авторскую индивидуальность, стираются в «первой» редакции. Там автор предстает перед нами в обобщенном образе библейского бедняка, от которого отвернулись его ближние и который терпит напасти неизвестно от кого; неясна и социальная позиция его и его врагов. Без всякой логической связи в обращение к князю врывается вдруг бурный и несвязный памфлет против женщин; после рассуждения о добрых и лихих думцах, также не связанного с предшествующей речью, непосредственно следует обширный выпад против «злых жен» («глаголет бо в мирских притчах...»), в котором четвертый абзац («Или ми речеши: женися у богата тестя...») очутился явно не на месте. Отсутствует в «первой» редакции и резкая оценка лгущих богу чернецов. Взамен всего этого, в одной из переделок этой редакции — абстрактная жалоба неудачника, подкрепленная обильными цитатами, афоризмами и вставками, типа истории Иосифа Прекрасного. Не эта ли особенность «первой» редакции, по сравнению со «второй», заставила изменить самое заглавие памятника, в котором точное обозначение его первоначального содержания — «Моление», «Послание» — заменено обозначением более общим и менее определенным — «Слово»? Закономерность такой замены особенно очевидна в свете тех двух переделок «первой» редакции, которые носят заглавие «Слово о мирских притчах и о бытейских вещах» и которые пошли еще значительно далее, чем их оригинал, в превращении памятника в отвлеченное поучение и назидание. Судя по тому, что из «первой» редакции вытравлен оппозиционный элемент, в частности опущен отрицательный отзыв о монашестве и усилены выпады против женщин, возникновение ее следует приурочить к духовной среде.

Итак, мы имеем основание считать, что существенные элементы архетипа во «второй» редакции сохранились лучше, чем в «первой». Тогда возникновение самого архетипа придется отнести к XIII в., ко времени первого татарского нашествия на Русскую землю.

Что касается «первой» редакции, то в целом она возникла позже «второй», но, возможно, в том же XIII в. Упоминание в ее заголовке загадочного Ярослава Владимировича объясняется, видимо, тем, что редактор заменил мало известного ему или вовсе неизвестного Ярослава Всеволодовича Ярославом Владимировичем, подразумевая под последним популярного князя Ярослава Мудрого, сына еще более популярного Владимира I киевского, великого князя, которому вполне приличествовало наименование «великого царя».

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий