Трактовка понятия «русские» в российской консервативной мысли (1860-е-1917 гг.)

«Вечная Россия» («Сто веков»). И. С. Глазунов.

Отмена крепостного права и последовавшая за ней «эпоха великих реформ», пробудившая российское общество, не только открыли путь развитию капитализма в России, но и стали рубежными событиями как в истории русского национализма, так и в осмыслении национального вопроса в Российской империи. Именно в 1860-70-е гг., после обретения личной свободы значительной частью русского народа, в публицистике громко зазвучал «русский вопрос», выведя полемику о том, кто же такие русские, на качественно новый уровень. Весьма заметный вклад в осмысление этого вопроса внесли представители консервативного лагеря, традиционно уделявшие «русскому вопросу» особое внимание.

Большинство русских консерваторов было чуждо этнического («племенного») национализма, трактуя понятие «русские» весьма широко. Русскими для них были, как минимум, все те, кто считал русский язык для себя родным и исповедовал православную веру (напомним, что именно по этим двум критериям — вероисповедание и язык — в Российской империи определялась национальная принадлежность). Но на практике в 1860-е гг. встречались и более широкие трактовки «русскости». Так, консервативная газета «Весть», издававшаяся В. Д. Скарятиным, выбросив в 1867 г. лозунг «Россия для русских», поясняла, что под русскими она разумеет «всех верных подданных русской империи»1. Таким образом, как справедливо отмечает В. В. Ведерников, «Весть» «отстаивала идею политической нации»2.

Совершенно чужд этнического национализма был и такой видный представитель русского консерватизма, как М. Н. Катков. Отстаивая необходимость «здравой национальной политики», базовым принципом которой Катков считал наличие в империи толью одной государственной национальности — русской, консервативный публицист делал принципиально важное уточнение: «русская национальность есть не этнографический, а политический термин, <... .> русский народ есть не племя, а исторически из многих племенных элементов сложившееся политическое тело»3. И хотя Катков не был чужд национализма, названного современным исследователем «бюрократическим»4, в катковском национализме этничность отходила на второй план. «Для того, чтобы быть русским в гражданском смысле этого слова, — утверждал он, — достаточно быть русским подданным»5. Настаивая на том, что «в России нет и не может быть другой национальности, кроме русской, другого патриотизма, кроме русского», Катков непременно добавлял: «мы вполне допускаем, что русскими людьми и русскими патриотами могут быть, как и бывали, люди какого бы то ни было происхождения и какого бы то ни было вероисповедания»6. Таким образом, в трактовке М. Н. Каткова понятие «русский» также получало расширительное значение, ибо не только происхождению, но и вероисповедной принадлежности этот консервативный публицист не придавал первостепенного значения. Для него гораздо более важным была языковая унификация и лояльность русскому (в культурном и политическом плане) государству.

Однако со временем понятие «русские» стало сужаться, обрастая все новыми и новыми оговорками. В этом плане примечательна статья 1896 года, написанная географом и историком, членом совета Министерства народного просвещения И. П. Корниловым, в которой, противопоставляя русских инородцам, автор понимал под первыми русских «по крови, вере, воспитанию и месту жительства»7 8. Должны ли были все перечисленные элементы наличествовать одновременно, или уже одного из них было достаточно для того, чтобы считаться русским, Корнилов не уточнял, но сам факт указания таких критериев, как «кровь» и «вера», весьма примечателен.

Впрочем, «кровь» для русских консерваторов XIX в. никогда не была определяющим фактором. Достаточно вспомнить, что множество российских дворянских родов, в чьей «русскости» никто не сомневался, имели тюркские, немецкие, французские, польские, кавказские и другие национальные корни; все русские императоры, начиная с Петра III, были Гольштейн-Готторп-Романовыми, т. е. по крови куда больше немцами, чем русскими, а все императрицы, начиная с Екатерины Великой, — немками, за исключением супруги Александра III — Марии Федоровны, бывшей датской принцессой (впрочем, тоже принадлежавшей к немецкой династии — Глюксбургам). Император Александр III по крови был русским лишь на 1/64, но это не мешало представителям консервативного лагеря видеть в нем само олицетворение «русскости» и «царя-националиста»5. Таким образом, «принцип крови» не играл решающей роли, — стать русским при желании мог представитель любой народности.

При этом вероисповедный вопрос для большинства консерваторов имел принципиальное значение, являясь одним из важных маркеров национальности. В связи с этим, отмечает А. В. Репников, «не случайно у европейских мыслителей, обращавшихся к истории России, порой создавалось впечатление, что понятие "русский” тождественно понятию "православный”»9. Более того, для некоторых русских консерваторов принадлежность к православию играла роль гораздо большую, чем этническое («племенное») происхождение. Это, впрочем, не означало, что к национальной принадлежности государствообразующего народа консерваторы конца XIX в. относились с пренебрежением, но ради государственного единства они были готовы отодвинуть ее на второй план. Очень показательны в этом отношении слова выдающегося консервативного мыслителя К. Н. Леонтьева: «Поймите, прошу вас, разницу: русское царство, населенное православными немцами, православными поляками, православными татарами и даже отчасти православными евреями, при численном преобладании православных русских, и русское царство, состоящее, сверх коренных русских, из множества обруселых протестантов, обруселых католиков, обруселых татар и евреев. Первое — созидание, второе — разрушение. А этой простой и ужасной вещи до сих пор никто ясно не понимает... »10 Отмечая, что «племя» (национальность) без системы своих религиозных и государственных идей едва ли может быть объектом восхищения, Леонтьев писал: «За что его любить? За кровь? Но кровь ведь... ни у кого не чиста... И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное!.. Любить племя за племя — натяжка и ложь <... > Кто радикал отъявленный, то есть разрушитель, тот пусть любит чистую племенную национальную идею...»11 В связи с этим Леонтьев приходил к выводу, что главным отличительным признаком русской национальности является его религиозно-политическая приверженность к православно-самодержавной власти. «Именно Православное Самодержавие, а не просто Самодержавие и не просто Православие», — подчеркивал он12.

Вопросом «кто такие русские» задавался и видный публицист консервативных взглядов, стоявший в начале XX в. у истоков создания Русского собрания (позже, правда, объявивший себя «прогрессивным националистом»13) С. Н. Сыромятников. Летом 1896 г. он опубликовал на страницах «Нового времени» фрагмент письма неизвестного корреспондента14, в котором, помимо прочего, был поставлен вопрос о том, кого следует считать русскими. Спустя 13 лет Сыромятников развил те же мысли (причем, порой, теми же словами) в другой публикации15, вышедшей уже под его именем, поэтому есть все основания считать его автором обеих статей. Размышляя над тем, кого следует считать в России русскими, консервативный публицист задавался вопросами: «Что значит это слово? Имеет ли оно племенное, религиозное, государственное или географическое значение?» Не соглашаясь с узконационалистическим взглядом, что понятие «русские» включает в себя исключительно великороссов, Сыромятников напоминал, что российское дворянство «очень пестрого племенного состава» и в России «по счастью, нет племенных патрициев, наше патрицианство — служилое, ничего общего не имеющее с национальным принципом». Поэтому, рассуждал далее публицист, если согласиться с тем, что русские «понятие этнографическое», то «чисто русских очень немного, большинство великороссов окажутся финно-татарами». А если понятие «русский» тождественно понятию «православный», то как тогда быть с раскольниками и сектантами, которые не раз оказывали помощь русскому делу во время польских восстаний и русско-турецких войн? В связи с этим Сыромятников приходил к выводу, что «слово "русский” выражает понятие государственное, которым обозначается господствующее население империи, употребляющее один государственный язык, управляемое одними законами» и имеющее общую историю. А раз так, заключал публицист, то можно вывести характерные черты понятия «русский»: «Это человек, задавшийся целью насадить культуру в восточной половине Европы, культуру, которая соответствует климату, солнцу, характеру жителей». «Этой цели — создание равнинной культуры — он (русский. —А. И.) может достигнуть, впитав в себя лучшие элементы культуры своих соседей и своих инородных сограждан, — считал Сыромятников. — Для его великого дела будет служить и поляк, и финляндец, и грузин, и бурят. Руководствуясь такими задачами, он не будет относиться к покоренным им народам так, как относится англичанин, который считает не англосакса неспособным к воспринятою его культуры, потому что его культура пригодна только для сильных и мудрых, потому что между ним и индусом такая же разница, как между чистокровной лошадью и крестьянской клячей. Между нами и татарами нет той разницы, и многие татары водили к победам русские войска. <... .> Не разумнее ли брать от всех входящих в состав империи инородцев то, что у них есть хорошего»16.

В начале XX в. позаимствованные на Западе националистические идеи стали постепенно сужать представление о русских. Но на практике и черносотенцами-монархистами, и русскими националистами в начале XX в. понятие «русские» все еще трактовалось довольно широко. Практически никто из них не ставил под сомнение, что к русским, помимо украинцев и белорусов, относятся и обрусевшие инородцы, лояльные православию, имперской политике и верные царскому самодержавию. «... Старое время дало нам массу совершенно обрусевших инородцев, которые честно и доблестно служили русскому государству, являясь очень часто лучшими патриотами, чем многие потомки чистокровных русских фамилий», — отмечал, к примеру, видный правый деятель профессор Н. Д. Сергеевский17. Всех, кто любит Россию, «служат ей и готовы своею кровью защитить ее», называл русскими член Русского собрания генерал М. М. Бородкин18. А идеолог русского национализма профессор П. И. Ковалевский в одной из своих статей и вовсе утверждал, что под термин «русский народ» «подходят все жители России, состоящие более из 150 национальностей»19. (Правда, здесь важно иметь в виду, что у П. И. Ковалевского понятия «народ» и «нация» не совпадали. Под термином «русский народ» он понимал практически все население империи, а принадлежащими к русской нации считал лишь тех россиян, которые были объединены не только общей территорией, но и «единством происхождения, единством исторических судеб и борьбы за существование, единством физических и душевных качеств, единством культуры, единством веры, единством языка и территории»20).

Но были, конечно, в начале XX в. и более «жесткие» трактовки «русскости». Так, по мнению ведущего публициста «Нового времени» идеолога русского национализма М. О. Меньшикова, существовал вполне четкий критерий, позволявший отличить русского от нерусского. Причем критерий этот был не расовым и даже не совсем националистическим (в современном понимании этого слова). Для подобной сегрегации Меньшиков предлагал в качестве маркера использовать лозунг «Россия для русских», убежденным приверженцем которого сам он являлся. Те, кто обижаются на слова «Россия для русских», полагал публицист, тем самым расписываются в том, что они не русские, а раз так, то Россия, действительно, не для них, пока они из русских подданных не превратятся в «русских по национальности»21. Однако даже Меньшиков, который более чем кто-либо был подвержен секулярному, «зоологическому» национализму и был не прочь, на манер британских расистов, порассуждать о биологическом неравенстве рас и народностей, оставлял представителям национальных меньшинств Российской империи возможность превратиться в русских. То есть даже в этом случае «русскость» трактовалась не только как врожденное качество, но и как приобретенное. И среди русских националистов того времени такой подход к трактовке «русскости» был наиболее популярным. Национал-демократ М. Я. Балясный, обращая внимание на то, что партия русских националистов официально называется Всероссийским национальным союзом, подчеркивал, что первое слово в ее названии «указывает на то, что под словом "русское население” Союз разумеет не одно только великорусское племя, но и племена малорусское и белорусское, а также и другие племена, насколько они сливаются с русским населением и считают свои интересы общими со всем русским населением, а Россию — дорогой для них родиной»22.

Впрочем, тут важно отметить, что если для консерваторов-традиционалистов конца XIX в., равно как и для черносотенцев начала XX в., понятия «русский» и «православный» были неразрывно связаны между собой, то в среде русских националистов, балансировавших на грани консерватизма и либерализма, по этому вопросу встречалось разномыслие. Одни из них продолжали придерживаться традиционных взглядов. «... Без православия нет русского народа в культурном и национальном значении этого слова», — утверждал, например, член Главного совета Всероссийского национального союза граф В. А. Бобринский. «Русский народ, — соглашался с ним один из лидеров Киевского клуба русских националистов А. И. Савенко, — создан так, что если он перестает быть православным, он перестает быть русским». Однако другие националисты допускали в этом вопросе некоторую ревизию: «Православие есть отличительная черта русского народа, но совпадение понятий "русский” и "православный” является лишь общим правилом, допускающим исключения», — полагал член думской фракции националистов Д. Н. Чихачев. А В. В. Шульгин и П. А. Кулаковский шли в этом вопросе еще дальше, считая, что вероисповедание вообще «не есть признак национальности», что русские люди не только могут быть православными, старообрядцами и лютеранами и что даже белорусы-католики «должны быть признаны русскими»23. Более того, для некоторых националистов (например, М. О. Меньшикова) не только православие, но и верность самодержавию не являлась обязательным критерием русскости, что заставило правого монархиста Н. Е. Маркова решительно осудить «фальшивое знамя национализма без веры, без царя» и заявить, что «без русской веры, без русского царя не быть русскому народу»24.

Также следует отметить, что среди видных участников и покровителей монархического движения встречаются выходцы из татарских родов В. П. Мещерский, А. А. Ширин-ский-Шихматов, А. Н. Карамзин, немцы по происхождению В. А. Грингмут (по другим данным — еврей), М. Ф. Таубе и С. К. Гершельман, поляки В. Ф. Залеский и С. К. Глинка-Янчевский, молдаване П. А. Крушеван, Г. В. Бутми де Кацман и П. Ф. Булацель, грузин И. А. Думбадзе, хакас Н. Ф. Катанов, французы В. Ф. Доррер и М. Н. Дитрих (урожденная де Рошефор), голландец Н. Ф. Гейден и многие другие. А в Главном совете Всероссийского национального союза состояли такие люди как А. П. Урусов, А. А. Потоцкий, Н. К. фон Гюббенет, Ф. Н. Безак, А. И. Урсати, Н. П. Пештич, также считавшие себя, несмотря на нерусские фамилии, «истинно русскими людьми». Никому в голову не приходило считать националиста П. Н. Крупенскош не русским, а между тем, отмечал его близкий знакомый В. В. Шульгин, «по своему давнишнему происхождению Крупенские были турки. Бессарабия примерно сто лет тому назад была присоединена к России. За это время род Крупенских, весьма многочисленный, не только обрусел, но и выказал себя ярым приверженцем нового отечества»25.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий