Уголовные дела православных священников
как источники изучения сталинских репрессий
 на территории Латвии

А. В. Гаврилин

В начале 1990-х годов, с восстановлением независимой Латвийской Республики, открылся архив Комитета государ­ственной безопасности (КГБ), и историки получили доступ к судебно-следственным материалам периода сталинского режи­ма. Тем не менее, эти источники до сих пор фактически не вве­дены в научный оборот.

Такая пассивность исследователей в использовании этих документов объясняется их спецификой. Практически все, репрессированные по политическим делам в 1940—1941 и в 1944—1952 годах, были реабилитированы или во второй половине 1950-х годов, или же в начале 1990-х годов, т.е. была доказана вся несостоятельность предъявленных им обвинений и, тем самым, вся надуманность их следственных дел. В результате вполне правомерно возникает вопрос: как можно в научной работе использовать в качестве историчес­ких источников следственные дела периода сталинских репрессий, если априори известно, что факты, приводимые в них, сфальсифицированы? В этой связи представляется интересным попытаться проанализировать тематически связанную группу источников этого вида — следственные (уголовные) дела лат­вийских православных священно- и церковнослужителей, реп­рессированных в годы сталинского режима.

Гонения на верующих и священнослужителей сначала в РСФР, а потом и в СССР начались сразу же после прихода к власти болыпевицкой (коммунистической) партии. В отдель­ные периоды они то усиливались, то чуть ослабевали, чтобы спустя какое-то время на основании очередного решения ЦК коммунистической партии или советского правительства вновь вспыхнуть с новой силой. Тяжелейшим периодом для верую­щих и священнослужителей была вторая половина 1930-х го­дов. В 1937 году председатель «Союза воинствующих безбож­ников» (СВБ) Е. Ярославский заявил, что «религиозные орга­низации — единственные легальные реакционные вражеские организации». В апреле 1939 года главный «безбожник» СССР в очередной раз призвал советских людей усилить бдительность и не забывать, что «враги социализма действуют через религи­озные организации. А в тех районах, где нет религиозных организаций, нет ни церкви, ни мечети, ни синагоги, нередко имеется переезжающий с места на место «бродячий поп-пере­движка» или осели бывшие обитатели монастырей, орудуют развенчанные вожаки религиозных сект, бывшие церковные старосты и тому подобные бывшие люди»1.

В конце 1930-х годов общественное мнение обрабаты­валось уже таким образом, чтобы создать представление о под­готовке в СССР широкомасштабного заговора духовенства, руководимого из-за рубежа и направленного на свержение со­ветской власти. В результате по стране прокатилась волна су­дебных процессов священников по обвинению их в шпиона­же, диверсионной и террористической деятельности. Следу­ет отметить, что с 1938 года единственной организационной структурой государственной власти, занимавшейся в СССР религиозной политикой, был специальный церковный отдел Народного комиссариата внутренних дел (НКВД; в 1941, 1943—1946 гг. — Народный комиссариат государственной безопасности — НКГБ; в 1946—1953 гг. — Министерство госу­дарственной безопасности — МГБ).

Репрессии по отношению к духовенству продолжались вплоть до нападения армии нацистской Германии на СССР. Даже уже занимаясь подготовкой к предстоящей войне, со­ветское руководство не забывало регулярно напоминать на­селению страны о «пятой колонне» внутри государства в лице духовенства и верующих, с которой нужно вести непрерыв­ную борьбу. Так, в изданной весной 1941 года брошюре СВБ подчеркивалось, что «укрепление обороноспособности стра­ны предполагает и развернутую борьбу с пережитками капи­тализма в сознании людей и, в частности, с религиозными пе­режитками… Религиозные организации сплошь и рядом яв­ляются пристанищем для всякого контрреволюционного сбро­да, шпионов, диверсантов». Это «шпионско-диверсионное пристанище» необходимо было уничтожить физически, то есть сгноить в лагерях. Комиссия по реабилитации Московс­кого Патриархата подсчитала, что общее количество репрес­сированных за веру на территории СССР к 1941 году соста­вило 350 тысяч человек (в том числе не менее 140 тысяч свя­щеннослужителей)2.

По подсчетам протоиерея Андрея Голикова органами НКВД-НКГБ-МГБ в 1940—1941 ив 1944—1952 годах было реп­рессировано почти 50% кадрового состава латвийских право­славных священнослужителей (в абсолютных цифрах — 48 священников и 8 диаконов)3. Люди начали «пропадать» с пер­вых же дней коммунистического режима в Латвии. Отдель­ные аресты были проведены уже в июне 1940 года, первые массовые аресты — 19-20 июля. Они затронули в основном так называемых «белогвардейцев», то есть русскую эмигра­цию в Латвии (в эти дни без суда и следствия было расстреля­но 29 «белых» эмигрантов). Стали «пропадать» и священнос­лужители. В 1940 году бесследно «пропал» диакон Геннадий Чапля, в июне 1941 года — диакон Владимир Ефимов, в это же время был арестован и «пропал» священник Александр Никольский и др. Общее количество арестованных по «политическим мотивам» за первый год советского режима в Лат­вии было следующим: в июле 1940 года — 141 человек, в ав­густе — 300 человек, в сентябре — 291 человек, в октябре — 507 человек, в ноябре — 331 человек, в декабре — 236 чело­век; в январе 1941 года — 268 человек, в феврале — 290 чело­век, в марте — 281 человек, в апреле — 288 человек, в мае — 288 человек, в июне — 3 991 человек (плюс 15 424 челове­ка 14 июня были депортированы в Сибирь), в июле — 75 человек4.

По словам очевидца этих событий латвийского право­славного священника Георгия Бенигсена (1915—1993), «наши ряды начинают понемногу редеть. Многие уходят с тем, чтобы кануть в неизвестность. Ночью их уводят агенты НКВД, остав­ляя в квартире щемящий след многочасового обыска… Их жизнь кончается. Начинается житие, исповедничество, муче­ничество, о котором нам еще не дано знать. Ибо потом мы ви­дели только брошенные трупы других заключенных, безмолв­но говорящие нам о тех страданиях, которые должны были понести за Христа наши дорогие друзья. Так шли недели, ме­сяцы, унося друзей, сгущая мрак и тоску, сковывая ум и сердце безвыходностью. Каждую ночь ждешь, не придут ли за тобой. В каждом знакомом начинаешь видеть осведомителя. В глазах всякого, говорящего с тобой, видишь огонек подозрительнос­ти и недоверия. СТРАХ — это самое жуткое рабство из всего сущего, вот краеугольный камень, на котором построена эта нечеловеческая система»5.

С первых дней советской власти в Латвии органы НКВД начали при помощи все расширяющейся сети осведомителей контролировать настроение местного населения. Путем угроз и запугивания осведомители вербовались и в среде духовен­ства. Священно- и церковнослужители, которых заставляли подписывать обязательства о сотрудничестве с органами НКВД, как правило, наивно полагали, что им удастся «провести ком­мунистов». Так, протодиакон Рижского кафедрального Хрис-торождественского собора Константин Андреевич Дорин (1878—1941?) в августе 1940 года под угрозой ареста согласил­ся давать информацию органам НКВД, однако откровенно рассказал об этом своим знакомым. По словам следователя НКГБ, Дорин открыто говорил своему окружению, что «с первых же слов этот новый тип (сотрудник НКГБ) стал говорить, что вме­сто надлежащей работы я им «втираю очки», не даю сведений о политическом настроении и т.д. Я старался уверить его не в моем нежелании работать, а в своей политической недально­зоркости, благодаря которой я и не определяю окружающих. Конечно, я все это говорил с намерением уйти от требуемого предательства на хороших людей». В июне 1941 года К. А. До­рин был арестован за «недоносительство», вывезен в Сверд­ловскую область, где бесследно пропал6.

Протоиерей Иоанн (Janis) Намниекс (1881—1942) был аре­стован 25 сентября 1940 года и под давлением сотрудников НКВД согласился давать им информацию. Однако отец Иоанн не только не писал никаких доносов, но сразу же, как только его отпустили на свободу, рассказал о своем согласии сотруд­ничать с органами госбезопасности митрополиту Августину (Петерсонсу). За разглашение государственной тайны о. Иоанн Намниекс 16 июня 1941 года был арестован вторично и выве­зен в Свердловскую область (Севураллаг, поселок Санкино), где 8 мая 1942 года умер от туберкулеза легких7.

Наиболее чувствительно латвийское православное духо­венство пострадало от массовой депортации 14 июня 1941 года, когда священнослужителей арестовывали наравне с другими жителями Латвии по разнарядке, спущенной на каждый район и каждое населенное место. По воспоминаниям старшего сле­дователя КГБ А. Спраговского, механизм подобных акций был чрезвычайно прост: на совещании работников НКВД давалась установка, сколько человек необходимо было арестовать в каж­дом районе, городе, округе и пустить по 1-ой и по 2-ой катего­риям, что означало — «расстрелять, 1-я категория; осудить на 10 лет без права переписки — 2-я категория». В ходе проведе­ния этих акций районные и городские отделения НКВД, как правило, вызывали друг друга на социалистическое соревно­вание — кто больше арестует «врагов народа»8. Эти репрессии против латвийского духовенства были только началом. Извес­тно, что органы госбезопасности планировали в начале июля 1941 года депортировать всех священнослужителей Латвии, однако из-за нападения на СССР армии нацистской Германии не успели осуществить эту акцию9.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий