Великокняжеский дьяк Стефан Никифорович Бородатый

В первой публикации Львовской летописи, сделанной по утраченному позднее списку из собрания Спасо-Евфимиева монастыря, боярина Шемяки, участвовавшего в отравлении, звали Иван Котов, а в найденном позднее списке Карла Эттера — Иваном Нотовым17. Последнее чтение неверно. По актам известен дьяк Иван Котов. 17 апреля 1454 г. (то есть после смерти Шемяки) Василий II выдал жалованную данную, тарханную и несудимую грамоту Саввину Сторожевскому монастырю на село Каринское «в Ондреевском» Звенигородского уезда. Акт, сохранившийся в подлиннике, не имеет подписи дьяка, но стоящая вместо нее монограмма, как подметил Ю. Г. Алексеев, почти тождественна монограммам на грамотах, выданных в 1448 — 1470-х гг. и около 1460 — 1470-х гг. верейским и белозерским князем Михаилом Андреевичем, на одной из которых стоит подпись: "диакъ княжь Михаиловъ Андреевича Иванъ Котов"18. Он же подписал данную Хари (Харитона) Лагиря на его куплю у «человека Иванова Володимеровича» (Лыкова) пустошь Бортеневскую митрополиту Ионе в Звенигородском уезде (акт включен в правую грамоту, оформленную при Иване III, судя по заключению сделки при Ионе, должен быть отнесен к 1448 — 1461 гг.)19. Боярин Иван Котов — очевидно, отец дьяка Ивана Котова20. Если это так, то упомянутые недатированные акты следует отнести ко времени после смерти Шемяки, когда дьяк Котов мог появиться при великокняжеском дворе, наверное, не без протекции Стефана. Дьяк не смог прижиться в Москве, где, наверняка, неоднозначно относились к службе Котовых у Шемяки и участию в его отравлении. В житии Пафнутия Боровского сказано, что некий Иван, служивший в Новгороде Дмитрию Юрьевичу Шемяке, подстрекаемый «каким-то человеком», отравил своего господина. Можно предположить, что речь идет о старшем Иване Котове. Раскаявшись в содеянном, Иван стал монахом, но когда он пришел в обитель Пафнутия Боровского, тот заявил, что это не очистило его от «крови» господина21. Дьяк Котов, как свидетельствуют акты, из Москвы перебрался на службу к верейскому князю22. Не исключено, что и это перемещение осуществилось при участии Стефана. Михаил Андреевич был женат на сестре Марии Ярославны, судя по источникам, покровительствовавшей Стефану23.

Востребованными были не только способности Стефана Бородатого как ловкого придворного политика, но и его красноречие, а также знания и опыт, связанные с межгосударственными отношениями. Известно о трех случаях его участия в дипломатических миссиях. Одно из посольств дьяк возглавлял. Митрополит Иона в послании королю Казимиру IV, которое Зимин датирует 1448 г., упомянул о приезде в Москву литовского посла «Гармана». По поводу состоявшихся переговоров митрополит писал следующее: великий князь "о всем к тобе на своем листу отписал и речми к тобе с своим диаком со Степаном отказал... И ... на его листу о всем великое ваше господство познаем (так) и от его посла послышишь"24. В 1471 г., когда дьяк уже служил при дворе вдовы Василия Темного, Иван III, собираясь в поход на Новгород, специально «испроси у матери своей... дьяка Степана Бородатого». Летописец разъяснил причину просьбы так: Стефан "умеюща говорити по летописцомъ Русскимъ: егда, рече придуть, и онъ въспоминаеть ему говорити противу ихъ измены давные, кое изменяли великимъ княземъ въ давныя времена, отцемъ его, и дедомъ, и прадедомъ"25. Лурье прокомментировал это известие: здесь Стефан "выступает в роли знатока летописания, умеющего использовать летописный рассказ с политической целью"26.

Исследовав сборник конца XV в., включающий новгородские и двинские грамоты27, Л. В. Черепнин увидел цельное произведение по своим задачам и подбору документов и выделил в нем два хронологических пласта: 1471 и 1475 — 1476 гг., относящиеся к двум новгородским походам Ивана III. Историк высказал весьма смелое предположение. Опираясь на указанное ранее известие об использовании в качестве полемического орудия летописей, он сделал вывод, что Иван III велел проделать работу и по изучению соответствующих архивных документальных фондов. В итоге сборник новгородских и двинских актов был передан дьяку Стефану Бородатому для использования в целях политической пропаганды в Новгороде. Черепнин также предположил, что дьяк принимал участие в составлении сборника28.

Еще одно новгородское посольство с участием Стефана состоялось в январе 1462 г.: «отъ князя великого Василья Васильевича, многа замышленія, приехаша послове к Великому Новугороду: Федоръ Михаиловичь Челядня, Федоръ Александровичь Белеутовъ, Степанъ Брадатой». Прибывшим "архиепископъ Великого Новагорода и Пьскова владыка Иона возда честь имъ и дары возда, такоже посадникъ и тысячкыи и весь Великый Новгородъ воздаша честь имъ"29.

Обнаруживаются связи Стефана Бородатого с Казной — ведомством, включавшим великокняжеский архив и, очевидно, до появления Посольского приказа отвечавшим за внешние сношения. На списке второй половины XV в. духовной грамоты серпуховско-боровского князя Владимира Андреевича почерком XV в. сделана надпись: "А назади кн(я)жа Андрёева списка написано такъ: Грамоты кн(я)жы Володимеровы Андрёевич(а), докончялных пять да душевная, а рука Васюка Губастог(о) казенног(о), а дал их Степан из сумы..."30. Это известие дает основание для предположения о службе Степана при Казне.

Василий II первым из московских великих князей стал именоваться «царем» еще при жизни31. Как «дипломат» Стефан Бородатый входил в круг лиц, прямо связанных с разработкой, формулированием и распространением новой идеологии великокняжеской власти, в которой не последнее место отводилось оформлению титула московского государя. По мнению Б. М. Клосса, на протяжении XV в. формировалась теория о признании великого князя Владимирского государем всея Руси и суверенным «царем». Правительственная канцелярия уже в начале 1452 г. разработала представление о верховном правителе московского государства как о «самодержце всея Руси», хотя закрепился соответствующий титул великого московского князя при Иване III32. Вывод сделан на основании записи из сборника Е. Е. Егорова33, сообщающей о создании рукописи для казначея новгородского архиепископа Евфимия II по распоряжению дьяка Стефана. В записи сообщается, что "написаны быша сиа книги въ преименитом граде Москве при державе благоверного и благочестивого великого князя Василиа Васильевича володимерьскаго и новогородскаго и всея Руси самодержца и при сыну его великом князи Иване Васильевиче всея Руси и при пресвященномъ архиепископе Ионе Киевьском и всея Руси..."34. Анисимова предположила, что запись сделана самим дарителем. Сохранился подлинник акта, заверенный Стефаном (меновная князя Бориса Васильевича). Сравнение двух текстов выявляет значительные различия в написании одних букв (а, в, д, е, з, п, ь) и заметную разницу в написании других (к, р, у). Маловероятно, чтобы тексты были написаны одним человеком.

Титул московского великого князя здесь отличается от других его вариантов времени Василия II. Он дан в наиболее развернутой форме, что можно объяснить спецификой профессиональной деятельности Стефана — чиновника-делопроизводителя и дипломата. "В конце XV в. именно из дьяческой среды вышел ряд памятников общественной мысли, надолго определивших идеологию Русского государства"35. Во всяком случае, рукопись предназначалась для казначея новгородского архиепископа, и отмеченная ее часть содержала в себе вполне очевидный политический подтекст. Хотя едва ли следует придавать этому подарку исключительно государственное значение36.

В эпитафии на надгробном кресте, заказанном Стефаном на могилу сына, титул московского государя выглядит скромнее: Василий II назван благоверным великим князем всея Руси37. Но надпись делалась на каменном кресте, что не могло не сказаться на объеме текста, и носила абсолютно частный характер. Впрочем, и здесь сказалась рука делопроизводителя: по своему содержанию, в целом, надпись напоминает акт.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий