Воспоминания русских катакомбниц

Схимонахиня и монахиня ИПЦ

Рассказывает христианка

Нас в семье четверо детей было. Отец с нами жил до последнего. Молились в семье очень усердно, мама с детства приучала нас молиться и утром, и вечером, акафисты читала. Но в официальную церковь мы не ходили, только по домам молились. Мама объяснила нам, что наша Церковь Истинно-Православная, так мы и думали. Так и пошло.

Кресты я носила с самого детства, и в школе к нам всегда с насмешкой относились. Но не били, да мы больно то бить не давали, они нас «сектантами» называли и «богомольцами». А мы с подругой выйдем, налупим их — вот и весь наш ответ. Я не была ни пионеркой, ни комсомолкой. Потом на работе говорят, давай в партию. А я говорю: «Меня даже в пионеры не брали. Я ведь ненадежный человек в партии». Я четыре класса только кончила, тогда силком не заставляли. Потом пришлось, правда, взрослой уже в вечернюю школу ходить. Чуть повзрослела, надо, думаю, десять классов кончить.

Мать учила нас поститься, держать пост ведь тяжело, кушать так хочется, тяжело выдерживать. Но когда все постятся, то легче, это одному тяжело. А потом привыкли и ничего, спокойно постились. Нас мать хорошо воспитывала, мы слушались ее, ведь и ругать надо с любовью. С такой радостью шли встречать Рождество или Пасху, хорошо было — и общая радость молитвы, и общение с близкими по духу. Надежда искрилась в душе, когда молились и думали, если и не в раю, так хоть на последней ступеньке к нему. Ведь не охота в ад попадать в той жизни, и за все грехи придется ответить...

Молиться часто бегали к тете Насте . И когда собирались, то все закрывали, чтоб никто не подглядывал, а чтобы света не видно было, ставни закрывали. Во время службы хорошо пели, но старались, чтобы не очень громко. Завесы были в алтарной части, и отец Филарет, когда причащал нас, выходил там, где были иконы. К тете Насте на праздники, на Рождество или на Пасху, народу много собиралось, молиться приходило до восьмидесяти человек. Негде было даже встать, тогда двери открывали, на чердак залезали. И молодежи было полно. Но странно, духоты никогда не было. Где благодать, то какая духота?!

Был ли страх? Мы были дети, когда их всех посадили в пятьдесят восьмом, мы все к тете Насте бегали молиться. У нее сосед был, — дядя Иван хромой, — он нас палкой оттуда гонит, мы ведь все по огороду заходим молиться, кричал: «Вы чего ходите, заражаетесь этой религиозной заразой» — и палкой нас. А мы ему: «Хромой, догони-ка нас!» Когда были гонения в пятидесятие и шестидесятые годы, страха у нас не было, мы же дети были, над нами только насмехались «Богомолки». И мы с этим смирились. И до сих пор меня спрашивают: «Почему ты в церковь не ходишь?» А я говорю: «Не хочу я, девчонки».

Отца Филарета я видела еще маленькой, и запомнила его только как батюшку, он нас причащал и исповедовал, но ему, видно, было не до нас. Когда отец Филарет у нас был, люди к нам приходили, ночами стояли и молились, нам тогда спать не давали, а спать так хотелось. А уж в дяде Василии мы души не чаяли, а он в нас. с дядей Василием мы все молитвы выучили, все акафисты. С ним просто было, он такой душевный был, простой. И когда на молитве нам спать хотелось, дядя Василий брал фуфайчонку, шептал: «Девчонки, ложитесь». Укладывал нас, накрывал чем-то, чтоб не замерзли, и около нас на коленях стоял и молился, потом уж поднимал. У нас тогда отца не было, он нам вместо отца был — так он нас любил. И детей моих любил, хоть они и не молятся, он всегда говорил: «Ну что ж сделаешь, что ж сделаешь, деточки, деточки».

Исповедоваться и на литургию ходили к тете Елене Кульковой. Кроватку выносили, дверь в сенях открывали — до пятидесяти человек и больше было на службе. Когда к ней собирались идти, заранее спрашивали: «Милиция не ходит?» Молились, но если в двенадцать ночи стук какой, замолкали сразу. И кто-нибудь выходил и спрашивал. Наверное, за отца Филарета или за дядю Василия боялись. Они всегда на страже были, и разговор их между собой был тихим, остерегались они. Они всегда боялись — дядя Василий и Филарет. Они всегда были на страже. Всегда у них разговор какой-то: «Вот как бы это... как бы это...» Краем уха я слышала. Всегда они остерегались. Они чувствовали, наверное, что их должны скоро взять. И их все-таки посадили в пятьдесят восьмом году. Нам тогда было десять-двенадцать лет. Кто нас заберет?

Потом уже Василий Иванович приезжал к тете Марусе, всех детей миром мазал, кроме Андрюшки. Он пионером был, ему он говорил: «Когда ты отречешься от пионеров, тогда придешь». Это Василий Иванович такое условие поставил.

Рассказывает Феня

На выборы мы не ходили, но нас так пугали. А в 1950-х и 1960-х — силой заставляли идти. Тетю Олю так мучили, что она в обморок падала. А сейчас сами не ходят голосовать. Я даже во сне видела, как улетаю, чтобы только на выборы не ходить. Прятались мы, а нас так искали. Это сейчас мы головы поднимаем, а раньше — все вниз опускали. Нас ведь все время «баптистами» называли. А какие мы «баптисты»? Мы всегда были истинно-православные христиане.

В колхозе требовали вступать в партию, ведь если ты не коммунист, то передовиком не станешь. Как же Василий мой терпел, как же его притесняли, никогда премии не давали. Зато теперь мы живем спокойно, а тех, кто заставлял нас и пугал, их уже нет. Все померли.

Сахар нам не давали, и муки тоже — это при Хрущеве было. Так мы сами хлеб делали из зерна, привыкли, эти хлеба и сейчас едим. Народ нас ненавидел, глядел с ненавистью и презрением. А сейчас священники спрашивают: «Где вы учились? В какой церкви?» — «Дома». Удивляются.

Рассказывает Нина

В праздник Казанской Божьей Матери молились мы у тети Насти — народу много было. Там молодежь впереди, а мы все сзади стояли, потому что не понимали славянский язык. Когда молитва кончилась, Василий Русаков подошел ко мне и спрашивает: «Нина, не понимаешь?» Я говорю: «Нет». А тетя Агаша, покойница, говорит ему: «Они по-русски не понимают». Я заплакала. Он говорит: «Давай положим поклоны». Потом он меня благословил и сказал: «Приложись».

А из Аксубаево до нашего села почти тридцать километров, мы шли пешком лесом. И вот я дошла до середины леса, а у меня что-то внутри разговаривает по-русски. Я удивилась, что они говорят по-русски, пришла к маме и говорю: «Мама, я стала понимать». Потом я стала понимать и письма отца Михаила, раньше, когда они приходили, то все плакали, а я — нет, потому что ничего не понимала. И я стала молиться, чтобы понимать и плакать со всеми — мне было стыдно от людей. И сразу мне открылось — я стала понимать, только не знаю, как это сделалось. Я сама удивляюсь. Вот какое сильное благословение Русакова было.

Крестный всегда говорил: «Мне без молитвы нельзя ни минуты». Он одно слово скажет — и все было хорошо. Это благословение, и вся дорога нам давалась легко. Каждому человеку от Бога был дан дар разный — кому учителем быть, кому блаженным, кому пророком. Нас он заставлял тринадцать раз читать «Живый в помощь», двенадцать раз «Верую» и сорок раз «Богородицу». Это правило такое было. И двадцать четыре часа в сутки Псалтырь читали по очереди. А мужчинам велел читать Евангелие. Сейчас мы слабые стали, нет у нас духовной пищи, причастия.
Однажды мы свеклу собирали, он три кучи собрал и говорит мне: «Вот материалист, вот атеист, вот коммунист. Атеист это то, кто отрицает Господа, материалист это тот, кто только о земном думает, а коммунист это все вместе. Все одинаковые и все одинаково погибнут». Он говорил: «Не гордитесь своим знанием, не гордитесь своей национальностью или профессией». Он ничем не гордился и нам не велел. А молился так — положит платочек белый на грудь, и слезы льют ручьем — весь платок залит». Потом его арестовали и в лагерь отправили вместе с владыкой Михаилом. И владыка поручил нас Василию Ивановичу .

Когда мы ездили с Василием Ивановичем, много разных случаев было. Как-то с Казанского вокзала ехали, к официантке пристали бандиты, один заступился, а мы сразу ушли, не доев. Бандиты по поезду пошли, до нашего купе дошли, налетели на него и давай бить. Василий Иванович залез на вторую полку, я в угол забилась, отвернувшись, а тут — милиция. Все стали показывать, нас пока не трогали, мы и молчали. А тот, избитый, он с нами в Нурлате слез, мы его перевязали... А то садились мы как-то в Павлов Посаде, надо было на ночной поезд сесть. Сели мы, народу в вагоне мало было, тут вошел один бандит и стал требовать у нас деньги. Одна женщина заступилась на нас, он и ушел, а мы всю дорогу боялись... Нам много приходилось ездить в Рязань, однажды с нами студенты ехали. Легли спать, вещи под голову положили, и воры у одного деньги стащили, у другого стакан, а Нюра обувь не положила под голову — украли. В дороге все бывало...

* * *

В лагере им молиться не давали, кормили очень плохо — в миске две картошечки и сырая капуста. У владыки Михаила тогда инвалидность была, он работать не мог. А в семьдесят втором году он писал нам: «Оставлю землю, оставлю народ — пришло время. У меня правая рука болит, левая млеет». Когда Русаков отказался от владыки, его в тот же день перевели на более легкий режим. Потом в семьдесят третьем году Русаков вернулся и сказал нам: «Простите меня, что я отказался от владыки Михаила». Мы промолчали, а потом, когда мы написали владыке, он ругал нас, почему мы не простили его. А ведь еще раньше владыке принесли как-то расчески, и владыка, давая расчески, благословлял ими всех. А Русакову достал желтую расческу, вот ведь как — когда еще все вместе были... До чего он любил Русакова! Владыка в лагере молился: «Господи, открой кому-нибудь!» А потом Василий Иванович написал нам, что вышел к нему владыка и сказал: «Тебе Господь открыл». Русаков отошел, и Господь открыл Василию Калинину.

В семьдесят пятом году мы в Москву ездили, носили письмо-завещание на освобождение владыки Михаила. Мы из писем его составили краткий жизненный путь его, когда и в каком лагере он сидел. Письма его шли без цензуры, он отправлял их с теми, кто на воле работал и мог послать. Потом переписка оборвалась, и пришла справка о смерти, написано было, что причина смерти — двухсторонняя гипертония. Мы-то не поверили сначала, думали, что он в Казани, в психиатрической больнице. Стали искать: и в Москву, и в Казань, и в Мордовию ездили.

С Василием Ивановичем мы ездили в Ереван к Бабаяну, он вместе с отцом Михаилом в лагере был. Мы приехали узнать у него о Михаиле Ершове, Бабаян пригласил нас и рассказал, что их койки рядом стояли. Ел отец Михаил плохо, если кто угощал его конфетками, он себе не оставит, чуть крошечку положит, а все остальное раздаст. Молился он в углу на своей кровати, уже изнемогал. Однажды упал в коридоре без сил, к нему подбежали, а Бабаян по своему обычаю поцеловал ему руку. У отца Михаила слеза из глаз покатилась и он сказал: «Только сообщи, куда надо». Потом Бабаян сказал: «Нет на земле такого человека. А ваш народ — не народ. Что делали со всеми своими, истязали беспощадно»...

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий