Я за одну ночь стал русским националистом

Владимир Осипов.

Православный диссидент Владимир Осипов рассказал о зарождении протестного движения в СССР, роли верующих и националистов в нем, о своих разногласиях с Солженицыным

«Русская планета» открывает цикл бесед с советскими диссидентами, находившимися вне либерального лагеря. Как отмечал писатель Александр Солженицын, либеральные «несогласные» составляли в СССР не более 20—25% протестного лагеря, и хотя постперестроечная публицистика и пропаганда представляла их едва ли не единственными борцами с режимом, в большинстве своем диссидентское движение состояло из националистов, верующих, левых (от неомарксистов до маоистов) и даже «космистов».

«Русская планета» попытается исправить эту досадную историческую несправедливость. Первый наш собеседник — Владимир Николаевич Осипов, публицист, общественный деятель и политик. Сейчас ему 75 лет. Осипов — создатель и главный редактор первого националистического и православного самиздатовского журнала в СССР — «Вече». Во времена Советского Союза он дважды отбывал срок за антисоветскую деятельность и провел в лагерях в общей сложности 15 лет.

Поклонник Тито: «Мы жестко придерживались антикапиталистических позиций»

— Принято считать, что ваша политическая и антисоветская деятельность началась после того, как вы в конце 1950-х годов вступились за своего однокурсника на факультете истории МГУ. Расскажите, как это произошло?

— Мне было 20 лет. Мой однокурсник Анатолий Иванов был арестован за рукопись, которая была обнаружена в его вещах. А вышли на него типичным советским способом. У нас был друг Игорь Авдеев, который учился в Московском энергетическом институте и был настроен весьма оппозиционно. После окончания учебы он уехал в Сталинск, тогда так назывался Новокузнецк. Оттуда он писал письма своему товарищу из Воронежа. Однажды туда пришло его письмо в отсутствие товарища. Его вскрыла мать, увидела антисоветское содержание и сама донесла в КГБ на своего сына и его друга по переписке.

А Иванов тоже был в переписке с Авдеевым. КГБ приехал с обыском к нему в Москву, обнаружил у него папку с антисоветскими документами и арестовал его. Но выяснилось, что Иванов эту папку никому не показывал, и его отправили в психушку.

Я был молодой, мне хотелось помочь товарищу, спасти его. И я не придумал ничего лучше, как выступить перед всем своим 4 курсом в защиту товарища. Это было начало февраля. Я выскочил после начала лекции и стал рассказывать, что в КГБ нашлись люди, которые вопреки заверению Никиты Сергеевича Хрущева, сказавшего, что у нас в стране нет политзаключенных, арестовали нашего товарища Анатолия Михайловича Иванова. Попросил всех вступиться за нашего товарища.

Через три часа меня исключили из комсомола. А через полторы недели меня отчислили из МГУ. Но начальство не хотело меня исключать по политическим причинам, поэтому написали, что я пропускал лекции. А я и не стал спорить. Мне было выгодно, что меня отчисляют за непосещение, а не потому, что я — антисоветчик.

Потом я заочно получил образование в педагогическом институте и смог начать работать учителем истории в 727-й школе Москвы.

— Как эти события отразились на ваших взглядах?

— После них я себя уже ощущал оппозиционно настроенным человеком. Мне, как и многим молодым людям, претило лицемерие властей, их двуличие и ханжество. Я был бы не против, если бы они говорили, что у нас диктатура, но они врали и говорили, что власть народа.

Ну и постепенно к этому набежала какая-то идеология. Мы тогда по глупости очень любили Иосипа Брос Тито, что, дескать, там в Югославии сами рабочие управляют предприятиями; власть напрямую принадлежит рабочим. Даже была такая книга Ашэра Делеона «Рабочие управляют фабриками». Мы ее штудировали, передавали из рук в руки. Но мы жестко придерживались антикапиталистических позиций.

— Расскажите о молодежных собраниях у памятника Маяковского в Москве, которые проходили в конце 1950-х — начале 1960-х годов. Это ведь был центр молодежной политики в то время.

— Памятник, кажется, в 1958 году открыли. После официального собрания уже неофициально люди начали читать стихи. Всем понравилось. И мы стали собираться там снова и снова. Люди там были с восьми вечера до часу ночи, пока метро в Москве ходит.

Сначала там не было никакой антисоветчины, но постепенно и она прорастать начала. Прежде всего люди начали вслух читать запрещенных поэтов: Мандельштама и Есенина в основном. К Маяковскому относились с уважением, потому что у него были трения с властями. Его стихи тоже читали.

Но сразу выделилась группа людей, которая читала собственные стихи: Анатолий Щукин, Юрий Голосков, Ковшин (Вишняков), Апполон Шухт. В их стихах власть при желании легко могла найти антисоветский уклон. Когда заканчивались чтения у памятника, то мы шли на частные квартиры и там продолжали вести свои беседы до 4—5 утра. Вот они уже были сугубо антисоветские. Но это продолжалось очень короткое время — с конца июня по начало сентября 1961 года.

Первый срок: «Трепаться — самое страшное»

— За что вас арестовали в конце 1961 года?

— Мне инкриминировали то, что я называл Октябрьскую революцию фашистским путчем. И сейчас стыдно вспомнить, хорошо отзывался о Февральской революции, о ее преимуществах перед Октябрем. Сейчас я ее считаю главным преступным деянием в нашей истории.

В тот период, когда меня арестовывали, наша группа решилась назваться анархо-синдикалистами, но только не марксистами. Потому что для нас марксизм был обозначением правящей идеологии.

И вот, нас зимой 1962 года судили, меня и моего товарища Эдуарда Кузнецова (мать — русская; отец — еврей). И к нам до кучи подкинули еврея Илью Бокштейна. Вот он был убежденный антисоветчик, но судить его чекистам одного было неинтересно. Он был маленький и горбатый. Был очень интеллектуально развит и ненавидел коммунистов. Бокштейн на площади у Маяковского не боялся громогласно ругать коммунистов. Вот так нас и судили вместе, хотя мы с Кузнецовым тогда против коммунизма и советов не выступали. Илья был увечный, больной. Им,что ли, стыдно было его судить одного таким? И еврей к тому же. Ему в итоге дали меньше всех — пять лет.

— Ваше дело было уникальным для тех лет?

— Нет. Несмотря на то что была хрущевская «Оттепель», за политику сажали много. Когда я уже находился в Дубравлаге, в Мордовии, каждую неделю на зону приходил этап с политическими, которым давали «антисоветскую» 70-ю статью.

— За что и на сколько вас в итоге осудили?

— Сроки были тогда небольшие — два-три года.

И нам бы дали такой срок, но добавился один эпизод. Иванов, тогда уже вышедший из психушки, бросил идею, что Хрущев построил в Берлине стену и готовится начать Третью мировую войну. Ну, и Иванов предложил Хрущева ликвидировать. Нам было тогда по 23 года. Но это не пошло дальше разговоров. Позже ситуация насчет Берлина разрядилась, но мы уже три недели трепались на эту тему.

Мы ничего реально не собирались делать, а только трепались. Трепаться — самое страшное. Ты ничего не сделаешь в итоге, а срок получишь большой. Вот нам и дали семь лет. В приговоре была такая строка: «Обсуждали возможность теракта против одного из глав советского государства».

Потом Кузнецов уедет в Израиль и станет там заметным журналистом. Однажды в Москве в газете «Мир новостей» я увидел заголовок «Для покушения на Хрущева уже было все готово». Я думаю: «Кто же кроме нас это собирался делать?». Оказалось, что это Кузнецов в Израиле дал такое интервью. Оказалось, что мы не просто трепались, а реально готовились совершить покушение.

Мне такое неприятно было читать. Я же все-таки политический деятель. Мне не хочется, чтобы за мной вился шлейф террориста. А ему в Израиле, в западном мире наплевать на это.

— Кто-то в итоге вас выдал?

— Я дружил с поэтом Щукиным. Однажды в конце сентября 1961 года мы выпивали с ним в «Огнях Москвы». И выходя из кафе, я ему на прощание сказал: «Вот так живешь, ни о чем не думаешь. А там впереди какая-нибудь акция». А у этих поэтов знаете какое воображение! Он пошел к своему другу Сенчагину и сказал, что они готовят какую-то акцию. А я ведь просто так бросил эту фразу, ни на чем не основываясь. Просто так. А этот друг что-то слышал про подготовку покушения на Хрущева. Заявил, что это будет страшный удар по демократическому движению и реформам, пошел в КГБ и про нас рассказал, так сказать, «от фонаря».

5 октября он дал показания, что на площади Маяковского собираются люди двух категорий: хорошие советские люди, которые просто заблуждаются в вопросах искусства и литературы, и сторонники насилия. В итоге он назвал меня, Кузнецова и Иванова. А еще Сенчагин досочинил, что у него есть сведения, что они готовятся взорвать ближайший партийный съезд.

На следующий день мы были арестованы.

— Какое по прошествии лет у вас отношение к этим событиям: аресту, суду, первому сроку?

— Я очень сожалею о первом сроке. Я отсидел по совершеннейшей глупости, совершенно ни за что. Ну, был бы я настоящим террористом или хотя бы серьезно поддерживал идею теракта, тогда ясно, что сел за дело. Но ведь это не так. Надо было тогда еще прекратить: заявить, что я и в разговорах на эту тему не хочу участвовать. Но я не сделал этого. Мне за это очень обидно.

— Как складывалась ваша судьба в лагере во время первого срока?

— Я сидел на чисто политической зоне — там была одна 70 статья. Еще прибывали верующие, но они как-то отдельно от остальных содержались.

Позже я стал сближаться с ними. На зону я прибыл полным безбожником. Но постепенно я начал верить в Бога. Сказывалось и религиозное воспитание, полученное от моей бабушки, и ситуация, в которую я попал. Во мне проснулась вера. И сразу все тут набежало. И монархизм набежал.

В течение срока нам меняли режим. Сначала для политических было предусмотрено четыре их вида: общий, усиленный, строгий, особый. Сильно от остальных только последний отличался: там была полосатая одежда, камерный режим, отсутствие дополнительного питания и свиданий. Остальные три отличаются количеством этих вещей. И вот, нам дали сначала усиленный, а потом особый, так как прокурор заявил, что наша деятельность носила особо злостный антисоветский характер.

Семь месяцев я провел на особом режиме. Тогда там сидели в основном отпетые рецидивисты и верующие: иеговисты, пятидесятники. Это было в поселке Ударном в Мордовии, 10-я зона.

И вот там я за одну ночь стал русским националистом.

Я сидел в этой зоне с эстонцем, который во время Финской войны воевал на стороне финнов. Он был пулеметчиком. И этот эстонец рассказывал мне во время работы на производственной зоне, как он из пулемета стрелял по цепям красноармейцев. У него кожа слезала на ладонях, пулемет раскалился, руки заболели от стрельбы. А эти парни из русских деревень шли и шли, и умирали. По финнам ни единого снаряда, ни единой бомбы не скинули, в обход никто не пошел. Их просто гнали на пулеметы.

И вот это меня потрясло. Насколько же большевики не любят мой русский народ! Как они его губят! Брошенный русский народ, никому не нужный. И в ту ночь я принял решение, что я буду защищать его.

Из зоны я уже вышел с лозунгом: «За Веру, Царя и Отечество!». Я был уже черносотенцем.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий