57 оттенков школьного романа

57 оттенков школьного романа

1 сентября в элитной московской школе № 57 в этом году внешне ничем не отличалось от прежних, но всё же было иным: сдав нарядных детей педагогам, родители сбились в кучки.

Им было что обсудить: учителя истории Бориса Меерсона заподозрили в педофилии, он уже уволился и сбежал в Израиль, в самой школе ждут следователей, которые начали проверку. В социальных сетях до сих пор бывшие и нынешние ученики, сочувствующие и просто зеваки сходятся в словесных баталиях, выясняя, нравственно ли учителям заводить романы с учениками, пусть даже повзрослевшими.

По шквалу постов бывших школьниц и учителей уже трудно понять, где правда, а где месть. Одни до сих пор боготворят Меерсона, считая, что в его жизни не могло быть мыслей о девичьих трусах, другие проклинают его, уверяя, что только теперь для них закончилась вся эта грязная и отвратительная история. Лайф поговорил с одной из жертв Меерсона, коллегами и родителями школьников. Почти все из них согласились говорить о деталях этой грязной истории только на условиях анонимности.

«Он писал мне, что его жизнь кончилась»

 Я была ученицей Меерсона в старших классах. Никаких предпосылок в школе не было, а роман начался уже после выпускного (это было начало 2000-х), когда я закончила школу, — рассказывает Лайфу одна из выпускниц. — Инициатором был сам Борис Маркович (Борис Меерсон. — Прим. Лайфа). Мне тогда было без пяти минут 17 лет. Безусловно, никаких предпосылок в школе не было. Я настолько не ожидала поползновений с его стороны, что это действительно было полной неожиданностью. О нём многие шутили, на него многие засматривались, но назвать это предпосылками я не могу, поэтому была очень удивлена вниманием с его стороны. 

По её словам, отношения начались во время поездки на археологическую практику.

— Мы ещё в школе ездили с ним на раскопки. И даже после школы, если было желание продолжать участие в работе экспедиции, могли туда ездить. Я приехала туда после окончания школы. И Борис Маркович был в этой экспедиции. Там, собственно, всё и произошло. Да, в сексуальном плане он ко мне приставал, — вспоминает девушка. — Он вёл романтические разговоры, а потом... У него ко мне были чувства, но про себя я не могу такого сказать. Наши отношения длились много лет: с момента выпускного и до 2008 года, когда мы окончательно перестали подавать друг другу руку. Я сама инициировала расставание, потому что у меня начались другие отношения.

Она утверждает, что расставание не входило в планы Меерсона.

 Мы расстались со скандалом. Он не хотел заканчивать отношения. Он довольно умный человек, и ничего такого, что дало бы мне повод формально оградиться, он не делал. Он не угрожал. Он просто писал письма о том, как он несчастен и что его жизнь кончилась, — добавляет она.

Даже пройдя через длительные отношения с бывшим учителем, девушка считает, что «дело Меерсона» лежит не в юридической плоскости, а в этической.

 Фаворитки учителя истории

Судя по всему, она была всего лишь одной из фавориток учителя истории. Возможно, подобные истории так и остались бы темой обсуждения для узкого круга бывших школьников, если бы в конце августа выпускница того же 2000 года Екатерина Кронгауз не вывесила на своей странице в «Фейсбуке» пост, который и породил грандиозный скандал.

— Больше 16 лет мы знали, что учитель истории крутит романы с ученицами. Довольно симпатичный мужик, умный, ироничный, обаятельный. Немудрено было влюбиться. Мы были маленькие, а думали, что большие. А потом шли годы — мы становились больше, а его возлюбленные менялись и оставались маленькими, — писала Екатерина Кронгауз, не оглашая никаких имён. Впрочем, вычислили школу и учителя довольно быстро. Почти сразу стало известно, что Меерсон уволился летом и даже уехал в Израиль.

С разоблачениями потянулись и другие бывшие ученицы школы № 57. Тогда же прозвучали имена некоторых других учителей.

— Я думаю, что разрастающееся и системное насилие над ученицами в старших классах, которое происходило больше 15 лет, дошло до своей финальной фазы. Думаю, школа в таком виде должна прекратить своё существование, — написала в «Фейсбуке» выпускница 2000 года Надежда Плунгян, которая ранее в рамках сетевого флешмоба #ЯНеБоюсьСказать поведала историю о том, как в детстве пережила сексуальное домогательство со стороны некоего учителя.

Мне было 13, ему 20—21, он преподавал в матклассах, и я была не первым его объектом. Он караулил меня после каждой перемены и шёл за мной до дома, тесня к стене, а потом звонил по телефону и держал меня часами на проводе, угрожая самоубийством. Уверял, что бросил из-за меня институт. Заваливал меня электронными письмами, по несколько в день. Я страшно его боялась, но мне было некому сказать, — вспоминала Надежда.

Девушка открыто признавалась: в 57-й школе было много насилия.

Вообще насилия в стенах школы было много, и никто не осознавал масштабов, хотя почти все дети его видели. Ни у кого не было ответов. Вслух ничего не обсуждалось, — писала она.

Позже появилось признание Инны Маршановой:

«Я, когда училась в 11-м классе, занималась сексом с Б.М. Меерсоном. Мне очень страшно писать об этом в открытом посте. Я считаю, что учителя не должны спать с ученицами».

О подобных историях стали писать не только бывшие ученицы, но и учителя. Одно из таких сообщений разместила на своей странице экс-преподаватель школы № 57 Александра Кнебекайзе.

— Я очень не хотела ничего писать по поводу ситуации, сложившейся вокруг пятьдесят седьмой школы. К сожалению, после последних событий такой возможности для себя я не вижу. Я работала в этой школе, в ней работал мой муж, в ней отучились с первого по одиннадцатый класс мои дети, я знаю многих учителей и выпускников, и я скажу, что знаю и думаю. Начну с того, с чего всё началось, — с секса с учениками. К сожалению, сомневаться в том, что он происходил, не приходится. До сегодняшнего дня мне были известны три случая (один из них закончился абортом, второй — рождением ребёнка), не считая многочисленных и упорных слухов. Только один из случаев связан с уволенным из школы Борисом Меерсоном, два других — с двумя другими учителями. Один из них, вернее, одна уволена, другой продолжает работать в школе, — пишет бывший преподаватель.

В 2005 году школьники пытались что-то с этим сделать: публиковали в «Живом журнале» посты с критикой учителей и намёками на проблему педофилии.

— В ответ Борис Меерсон и учитель права Андрей Петроковский составили «меморандум», запрещающий ученикам «диффамацию учителей». Это было оформлено как некий документ нравственности, позволяющий выгнать любого ученика, который сообщает неприятные сведения об учителе публично, — рассказала в «Фейсбуке» Плунгян. — Многие учителя это подписали, почти даже не читая. «Меморандум» был опубликован в Сети от лица администрации с подписью директора.

Этот «меморандум» до сих пор вызывает споры и негодование у бывших и нынешних учеников.

«Я не хочу видеть, как страдают другие»

Увольнению Меерсона предшествовала другая непубличная история: группа бывших выпускниц школы разоблачала учителя, собирая показания его жертв и другие доказательства. Они же обратились за помощью к некоторым бывшим учителям, которые их не только поддержали и вынесли проблему на поверхность, но и добились ухода Меерсона из школы, пусть даже и под благовидным предлогом. Инициатором этого разоблачения стала выпускница 2015 года Ревекка Гершович.

О хронологии событий на своей странице в «Фейсбуке» рассказала её подруга, коллега и также бывшая учащаяся школы № 57 Ольга Николаенко. Последняя была директором в Центре адаптации и обучения детей беженцев, где в своё время Ревекка работала волонтёром.

— Однажды Ривка пришла ко мне и рассказала о том, что с ней происходило в школе. И сказала, что очень хочет, чтобы этого больше не было ни с кем и никогда. И что есть ещё люди, которые готовы мне рассказать о том, что произошло с ними. Я пообещала что-нибудь предпринять и храбро пошла рыдать на плече Саши Танхилевича (одноклассник. — Прим. Лайфа). И обратилась к Надежде Ароновне (учитель словесности Надежда Шапиро. — Прим. Лайфа) за помощью и советом, — пишет Николаенко.

Как выяснилось, Ревекка Гершович до сих пор тяжело переживает всё, что у неё случилось с Меерсоном.

— Последние два года, с начала 11-го класса, я желаю всей душой, чтобы со мной ничего этого никогда не происходило, чтобы это всё оказалось страшным сном. Я не могу даже передать, насколько это было болезненно. Я не хочу больше просыпаться и не дышать. Я не хочу больше судорожно раздирать своё тело. Я не хочу больше видеть, как страдают другие. Я хочу, чтобы этого ада никогда-никогда не было в моей жизни. Однако уже ничего не воротишь. Единственное, что я могу сказать сейчас: я излечусь, а другие не пройдут через всё это! — написала на своей странице в соцсети Ревекка. — Знаете, почему я молчала два года? Потому что Борис Маркович говорил, что если ты скажешь, то школу закроют. Фактически это был своеобразный шантаж. Меерсон отлично знал, что его действия противоправны, поэтому он подготовил себе местечко для побега — Йокнеам.

Девушки начали собственное расследование, привлекли юриста и стали собирать свидетельства жертв разных годов выпуска.

— Я хочу здесь сказать ещё одно важное: в значительном числе случаев происходящее нельзя было описать как «романы с ученицами». Это было сознательное и циничное использование положения учителя без всякой «романтической» составляющей. В конце июля мы пришли к администрации и рассказали о том, что узнали. Борис Маркович на тот момент находился в Израиле. Мы не планировали этого — мы выбрали единственный день, когда все представители администрации были в Москве. Мы назначили встречу с самим Меерсоном, однако Борис Маркович остался в Израиле и подписал заявление об увольнении, — пояснила Ольга Николаенко.

По её словам, они не хотели предавать историю широкой огласке, чтобы лишний раз не травмировать бывших жертв Меерсона. Однако считали необходимым рассказать о произошедшем в педагогическом коллективе, чтобы осмыслить ситуацию и предотвратить возможность её повторения в будущем.

29 июля в школе прошёл педсовет, на котором выступила Надежда Шапиро и рассказала коллегам о причинах увольнения Бориса Марковича.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

5 комментариев к записи “57 оттенков школьного романа”

  1. admin:

    История моего пятидесятисемитства

    Егор Холмогоров

    В детстве я очень хотел изучать латынь и философию. Во всей жизни у меня не было желания сильнее. Я читал «Очерки бурсы» Помяловского и, хотя отлично понимал, что герои этого революционно-демократического клеветона живут в форменном аду, все равно завидовал им, потому что латынь и философия входили в их программу. Мне казалось, что в тот момент, когда «Цицерон» в твоей гортани превратится в «Кикеро», жизнь волшебно изменится и ты сможешь понимать голоса животных, постигать движение звезд и сам кесарь Август из Прима Порта сойдет к тебе и назовет другом.

    На дворе стояла зима 1991 года, когда я на одном дне рождения встретил своего бывшего одношкольника Гошу Старостина, который, как оказалось, учился сейчас в удивительной гимназии. Гимназией она, правда, не называлась, а называлась «Пятьдесят седьмой школой» и в ней имелся гуманитарный класс и там преподавали латынь. Я спросил, а можно ли туда как-то поступить? Ведь я люблю и отлично знаю историю и очень хочу изучать латынь. Участники нашего застолья с лимонадом и салатиками стали меня отговаривать, мол школа преимущественно еврейская, в гумкласс набирали несколько лет назад и ты там будешь чужой, да и сам Старостин – сын знаменитого лингвиста, к имени которого уже тогда прибавляли «великий».

    Гуманитарный класс 57 школы казался мне и прочим таким собранием Гош Старостиных, свезенных со всей советской страны, чтобы не соблазнять простых людей. И понятно, что мне в этот сонм небожителей было нечего даже соваться. Но Гоша уверенно сказал: «Ну ты зайди к Зое Александровне, спроси, за спрос-то денег не берут».

    И холодным январским днем, ближе к сумеркам, я отправился в здание на улице Маркса-Энгельса, впоследствии оказавшейся Малым Знаменским переулком, где нашел высокую полноватую женщину с сердитым лицом – Зою Александровну Блюмину, классную руководительницу того самого гумкласса, и попросился в её класс, упирая на то, что люблю историю, что у меня папа – актер с Таганки и что у меня в классе уже есть друзья.

    Я был в старой анекдотичного вида папиной кожанке, в которой он, кажется, играл еще в «Пяти рассказах Бабеля» и в руке держал две тетрадки с лучшими своими сочинениями. «Убогими текстами» – как выразилась на следующий день Зоя, с которой я, в сущности, совершенно согласен.

    Не знаю, что подвигло классную руководительницу заинтересоваться моей убогой персоной. Позднее она вроде бы обмолвилась, что ей в классе не хватало мальчиков. Рискну предположить, что может быть ее тревожили сплетни про «еврейскую школу» (обстановка, как помните, в начале 1991 года была неустойчивая, патриоты публиковали «слова к народу», в Риге и Вильнюсе отстреливался наш ОМОН (а Невзоров снимал про него фильм ), и неизвестно как все могло повернуться). Зоя Александровна была человеком много повидавшим на своем веку и потому предусмотрительным – скажем уже после падения СССР она провела нам урок по роману Горького «Мать», сопроводив замечанием: «Жизнь по-всякому может повернуться, так что пригодится». Тут она тоже могла перестраховываться.

    Во всяком случае одновременно со мной она приняла девочку Архипову и неделями двумя позже – мальчика по фамилии Серегин.

    Так или иначе, сыграла тут роль гендерная политика, этническая дипломатия, или простое везение, но на следующий день Зоя отвела меня к директору – Сергею Львовичу Менделевичу по чьей инициативе и учредился этот гуманитарный класс, и сказала, что готова меня взять. Чтобы убедиться в том, что я и в самом деле «историк» меня отправили экзаменоваться к историкам, каковыми оказались Святослав Каспэ и Борис Меерсон, казавшиеся нам в те годы неразлучным тяни-толкаем. Я легко отбил их наскоки, ответив на вопрос «кто написал первую в истории тоталитарную утопию» уверенным: «Платон. Государство», и был признан пригодным к прохождению гуманитарной службы. Хотя именно за такой невежественный и идиотский ответ я бы теперешний себя тогдашнего выгнал бы пинками. Но они, кажется, и в самом деле думали, что «Государство» Платона это про тоталитаризм, а не про справедливость.

    Я занял место за задней партой у окна, где, по археитической схеме рассадки обычно помещается «забитый». Хотя я руководствовался совсем другими соображениями – передо мной была парта, где сидели Старостин и Кирилл Решетников, Гошин друг ставший, вскорости, и моим другом. Они, два замороченных лингвиста, обсуждали письмо Тёмы Лебедева из США, в котором он жаловался, что конфликтует в своем американском классе с китайцем и просил проконсультировать его как будет по-китайски «свинья».

    Сам Лебедев материализовался через полгода, к 11 классу, фактически сбежав от родителей из Америки, и приземлился ровно за мою парту. Особенно мы не сдружились, но я стал невольным участником его регулярных словесных баталий с Зоей Александровной, которой он доказывал, что Есенина и Маяковского убили. Тезисы эти, сейчас кажущиеся избитой и даже поднадоевшей банальностью, тогда выводили Зою из себя и как-то раз она даже выставила Лебедева из класса, хотя никаких хулиганских действий он не совершал.

    Зоя Александровна, впрочем, вообще была очень консервативна. Она была классическим советским «учителем сочинений», а потому вскоре меня невзлюбила – сочинения я писал более чем никак, в сочиненческом осмыслении русской литературы не преуспевал, а потому мои тексты плохо поддавались включению в печатавшийся тогда сборник лучших работ моих одноклассников.

    Я держал в руках этот синенький тонкий сборник, вчитывался в размышления моих соучеников о Пушкине, Гоголе, ритмике Цветаевой, и понимал, что я так не смогу писать никогда. Но в России, оказывается, нужно просто жить долго. А пока Зоя метала в меня молнии – я не понимаю Салтыкова-Щедрина, Чехов – не мой писатель, у меня нет ни одной собственной мысли, хватит судить о Достоевском по таганским спектаклям, Холмогоров пишет полную чушь, хорошо хоть почерк у него понятный…

    В какой-то момент она даже сказала моей маме, что нам, наверное, лучше поискать другую школу. Та вспылила и мы потащились экзаменоваться в школу при Историко-архивном институте, куда меня охотно приняли. Но потом я подумал, что так просто свое пространство, в котором было масса всего интересно и важного, Зое не уступлю – и остался.

    Зою примирил со мной тот факт, что я был не из её епархии. Я был историк. А историки меня хвалили. Будет очень обидно, если в истории понятие «историк из 57 школы» навсегда свяжется с порнопедагогом Борисом Марковичем Меерсоном. Из всей плеяды историков 57-й он был, пожалуй, самым неярким.

    Не буду перечислять всех, — самой оригинальной, завораживающей личностью был, пожалуй, Сергей Георгиевич Смирнов – математик по образованию, читавший историю математикам. Увлеченный гумилевец, он пичкал довольно неповоротливые в гуманитарном плане мозги наших математиков именами Суллы, Карла Мартелла, Угедэя и Валленштейна, которые и обычному-то советскому школьнику знать просто не полагалось. Я к тому времени уже знал немного о Гумилеве по программе «Пятое колесо» и мне искренне было жаль, что нам, гуманитариям, смирновский курс не полагался.

    Зато у нас ходили по рукам распечатки его задачников по истории и, прежде всего, легендарные «тексты с ошибками» — очень удачный метод проверки исторических знаний. В тексте давалось описание сценки из жизни того или иного исторического лица и допускались нарочные анахронизмы и искажения, иной раз чрезвычайно изощренные. В какой-то момент, прочитав книгу Борисова «Дипломатия Людовика XIV» я сам сочинил такой текст про Короля Солнце и отнес его Смирнову, который очень его похвалил.

    Так мы подружились и общались потом несколько лет. Недавно, разбирая дебри библиотеки, я обнаружил, что так и не вернул ему две книги – биографию китайского адмирала Чжэн Хэ и ксерокопию «Хунну» Гумилева. Сейчас, по счастью, книжного голода не наблюдается и заменить эти книги легче легкого, но все равно стоит вернуть.

    Из разговоров со Смирновым я узнал, что еще в 1980-е годы у него вышел в журнале «Знание Сила» цикл очерков «годовые кольца истории» – шагом по 250 лет серия «фотографий» мира в определенные эпохи, позволявшая увидеть как изменения, так и статику. Мы много спорили о Гумилеве – смирновский взгляд тут был полностью противоположен моему, мне нравилось учение Гумилева об этнической традиции как схеме управления иррациональными человеческими аффектами, его более всего привлекала тема пассионарных толчков, в физический характер которых он кажется верит. И сообщества учеников московских матшкол казались ему плодом такого очередного пассионарного толчка русской истории – взгляд с которым вряд ли многие сейчас согласятся, слишком уж похоже то, что мы видим к 2016 году, на обычный субпродукт этнической химеры с антисистемным душком.

    Впрочем, позднего Гумилева Смирнов не принимал, рекомендовав на эту тему общаться со своим другом Владимиром Махначем: «У вас очень много общего» — заметил он. Так оно и было, хотя учеником Махнача стал в итоге другой выпускник 57 школы, Сергей Елишев, на два года меня младше – из первого класса в котором преподавал я сам. У них с Махначем вышла отличная книга «Политика. Основные понятия». Махнач вообще был легендарной фигурой в наших кругах, хотя лично ни разу в школе не появлялся (что, по своему характеризует «свободную и открытую» политику приглашения туда интересных людей).

    Зато мы с удовольствием читали друг другу поэму про Махнача и Ивана Грозного.

    Князь Курбский от царского гнева бежал

    На Запад гнилой и растленный,

    Навстречу автобус ему проезжал,

    В автобусе – муж несравненный

    В сиянье ума озарившем чело,

    Прозваньем – Махнач, благолепен зело…

    Призванный к ответу за помощь бегству Курбского в Литву, Махнач своими историческими лекциями доводит опричников до бегства, а царя Ивана до исступления:

    Затихла слободка, объятая сном.

    Но чрез раскрытые окна

    Все слышится: «Пассионарный подъем,

    Прогресс, исихазм, филиокве,

    Экспансия, Лев Гумилев, Чингисхан,

    Флоровский, Успенский и Третий Иван...».

    Автор этой уморительной поэмы Евгения Смагина вскоре сама появилась в нашей школе в роли латиниста. Первым доставшимся мне латинистом был Н.И. Сериков, носивший бабочку, разучивавший с нами полупохабные стихи Катулла «Salve nec minimo puella naso» и подбадривавший меня, когда на экзамене я никак не решался правильно просклонять местоимение hic, huius, huic. Евгения Борисовна же вообще могла бы ничему не учить. Она могла бы просто быть и всё училось само собой.

    Школьная любовь – это то, что было у меня к Смагиной (на 21 год меня старше). Совершенно чистое, асексуальное, наполненное каким-то прозрачным восторгом перед яркостью личности, остроумием и обширностью познаний. Мы часто болтали на переменах. Зоя Александровна периодически язвила меня фразами о «любимчиках латинистов». Но упаси Бог было подумать, что в этих чувствах могли быть хотя бы какие-то сексуальные полутона. Я бы сквозь землю провалился, если бы кто-то даже намекнул мне о чем-то подобном. И это при том, что мы вполне могли пошутить на неприличные темы – например Евгения Борисовна со смехом рассказывала как на экзамене ей попалась «Лисистрата» Аристофана и старенький профессор ожесточенно листал книгу с комедией, разыскивая хотя бы один приличный отрывок. Но это было не про секс, это было про Аристофана, большим поклонником таланта которого я стал как раз в 11 классе, да и теперь могу цитировать «Лягушек» практически наизусть.

    Возможно, какая-то сексуальная жизнь у части моих одноклассников была. Они ходили хиповать «на Гоголя» (то есть к памятнику на Гоголевском бульваре) и обсаживали кафе «Пентагон» и «Три ступеньки» недалеко от школы. Они играли на гитаре, слушали БГ (кто-то даже составил «словарь языка Гребенщикова») и, наверняка, у них был и секс. Но об этом не говорилось, а я, к тому же, не был мастером это замечать. Иногда Зоя Александровна разражалась репрессирующими инвективами, типа «А что дальше? А дальше пойдешь по рукам?». По тому как пулей покраснев вылетела из класса моя одноклассница и как долго другие девочки осуществляли челночную дипломатию между Зоей и коридором где, закрыв лицо руками, сидела на полу девочка, было задето что-то болезненное, но у меня, право же, не было времени всё это понимать. Во всяком случае тема секса внутри школы, секса между учеником и учителем, была настолько за гранью для нас мыслимого, что и говорить тут было не о чем. Ничего располагающего к интересу к подобной проблематике в атмосфере 57-й не было…

    Кроме, пожалуй, Кати Вишневецкой. И сейчас Екатерина Владимировна красавица – и тогда тем более. Надо слышать ее голос, ее интонацию, с каким непередаваемым чувством она на уроках иностранной литературы выговаривала: «Отец Тристрама Шенди перед тем как идти к супруге всегда заводил часы в гостинной, что содержит вполне однозначный намек», «Руссо испытал восторг, когда его порола служанка, а потом он завел любовницу, приживал с нею детей и сдавал в приют», «Кстати, Достоевский описывает Соню Мармеладову как проститутку, но это неверно, к проституции должен быть талант – либо он есть, либо его нет. Вот у Эммы Бовари такой талант есть, а у Сони — нет».

    Когда я уже закончил школу и преподавал в ней историю, Екатерина Владимировна вышла замуж за директора, Сергея Львовича Менделевича, сын которого тоже учился в старших классах, и, при этом, не только осталась в школе, но еще и получила пост замдиректора. Об этом шептались по углам как о страшном шокирующем событии, наша психика еще не была готова к таким превратностям в духе развитого перонизма. И в моем сознании именно эта история, в которой не было, безусловно, ничего противозаконного, хотя и было нечто неуловимо неэтичное, стала точкой грехопадения, тем переходом черты, после которой 57-я рано или поздно была обречена. До сих пор не могу сказать что тут было такого. Возможно все дело в этом голосе – если бы Екатерина Владимировна была актрисой, я бы доверил ей озвучить Сирену в «Одиссее».

    Сергей Львович Менделевич – был заслуженно любимым директором. Любили его за то, что он был или казался добродушным либералом, который, представляя власть, снисходительно разрешает чуть раздвинуть границы. Прочтет на уроке анатомии лекцию о том, что я конечно курю, но вообще-то курить вредно, однако встретив курящего школьника во дворе любезно угостит его зажигалкой. На вопрос на том же уроке анатомии с какого возраста можно заниматься сексом, отвечает: «с того, когда вы готовы нести ответственность за последствия». Очень мудро, но ни о чем, потому что и воспитание ребенка и деньги на аборт одинаково могут казаться ответственностью, но нравственный вес этой ответственности совершенно разный.

    Своеобразный контраст Менделевичу, был Бормидав – Борис Михайлович Давидович, завуч отвечавший за матшколу. Он на всех орал, ко всем придирался, всех доводил до слез и формировал атмосферу мелкой, но чувствительной и, при этом, совершенно бессмысленной тирании. Видимо на этом фоне либерализм Сергея Львовича был особенно выигрышен и они оказались идеальным тандемом. Фамилия Бормидава всплыла в фейсбучных разоблачениях в совершенно отвратительном контексте и я ее прочел там с некоторой растерянностью – во-первых он уже тогда был пожилым человеком, а с тех пор прошло 25 лет, а во-вторых – он всегда держался так, чтобы, казалось, как можно больше от себя отвращать.

    Такие либералы как Менделевич очень удобны, когда они существуют в рамках в целом очень стеснительного и формалистичного режима. Они, своим раздвижением стен пещеры, позволяют другим людям дышать чуть свободней. А уж если тебя оттеняет мелкий тиран, то ты выглядишь особенно симпатично. Поэтому в 1991 году Менделевич был на своем месте. Да каких пределов раздвинул он границы возможного впоследствии, десятилетиями прикрывая Меерсона, все недавно узнали. И это, кажется, мало кому понравилось.

    Впрочем я пристрастен – я слишком сочувствовал бывшему мужу Кати — Игорю Георгиевичу Вишневецкому, великолепному прозаику, поэту, литературоведу, бывшему в гуманитарной 57-й настоящим бриллиантом, который, впрочем, мало кто ценил. Выученикам «сочиненческой» школы Блюминой Вишневецкий казался слишком филологичным. Хотя, возможно, хоть сейчас мои соученики понимают как им повезло, что о русской поэзии нам рассказывал сам автор «Прокофьева» и «Ленинграда».

    Игорь научил меня отличать хорошие стихи от плохих и Мандельштама от Пастернака (в пользу первого), просветил о мистической соловьевской подоплеке поэзии Блока и прозы Андрея Белого, расшифровал скандальный код ахматовской «Поэмы без героя» с Кузминым, Судейкиной и всей этой грязью, что, на мой взгляд, могло сформировать в нас лишь отвращение ко всевозможным сексуальным скандалам. Я Вишневецкому больше всего благодарен за открытие для меня Константина Случевского, в эпоху прогрессивного антисамодержавного гражданственного реализма в русской поэзии писавшего идеалистические предсимволистские стихи о том, что и поэзия не вздор, и память не вздор, и верность жены мужу – не вздор.

    Ты не гонись за рифмой своенравной

    И за поэзией — нелепости оне:

    Я их сравню с княгиней Ярославной,

    С зарею плачущей на каменной стене.

    Ведь умер князь, и стен не существует,

    Да и княгини нет уже давным-давно;

    А все как будто, бедная, тоскует,

    И от нее не все, не все схоронено…

    Сгони ее! Довольно ей пророчить!

    Уйми все песни, все! Вели им замолчать!

    К чему они? Чтобы людей морочить

    И нас, то здесь — то там, тревожить и смущать!

    Смерть песне, смерть! Пускай не существует!

    Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..

    А Ярославна все-таки тоскует

    В урочный час на каменной стене...

    В этом, пожалуй, и была главная польза того метода гуманитарного образования, который практиковался в 57-й школе в период моего пятидесятисемитства. Разнонаправленные талантливые люди давали нам избыток информации, возбуждали наш ум до такого состояния, что нам снились Сократ, Августин, и оба Блока сразу – Марк и Александр. Позднесоветская эпоха была бескнижной, эпохой тягостного и удушающего книжного дефицита. Как следствие была чрезвычайно важна устная интеллектуальная традиция. Ты не мог найти и приобрести книгу Фернана Броделя, сняв её с полки в магазине. Должен был найтись кто-то, кто сначала расскажет тебе о Броделе. В доинтернетную эпоху устные каналы передачи интеллектуальной информации значительно превалировали над письменными.

    Собственно именно так я и получил большую часть своих интеллектуальных направляющих, ведших меня лет до 35. Искусствовед Алексей Расторгуев вел у нас спецкурс «История культуры». С легкой иронией посматривая на школяров, он подобно волшебнику извлекал из своего портфеля «Игры обмена» Броделя, «Осень средневековья» Хейзинги, «Мемуары» Филиппа де Коммина, дореволюционную хрестоматию Стасюлевича посвященную средним векам. Последнюю он даже дал мне домой, изучить переговоры Юстиниана и димов на ипподроме Константинополя, предшествующие восстанию «Ника». Некоторые страницы были по старой типографской практике не разрезаны и я решился их разорвать, причем это сделал не очень аккуратно. До сих пор помню свое острое чувство стыда, и реакцию Расторгуева: «О, я смотрю что вы решили хотя бы часть книги прочитать». Допускаю, что он просто был иронично вежлив, а не благожелателен, но сама мысль, что прочтение книги можно поставить в поведенческой иерархии выше чем сохранение её состояния совершенно потрясла мой позднесоветский подростковый взгляд на мир.

    Когда через несколько дней после первого из этих семинаров я увидел свою одноклассницу Машу Ботневу с томом «Игр Обмена», который она взяла в библиотеке и завтра должна была вернуть, я буквально вцепился в неё: «Машечка, пожалуйста, отдай мне на одну ночку. Я буду аккуратный». Я читал весь вечер и всю ночь, не сделал уроков, и лег лишь тогда, когда уже перед этим заснул. Последнее что я помню перед тем как глаза сомкнулись навсегда – фото деревьев, которые высадил Кольбер, с тем, чтобы в середине XIX века у Франции был безупречный мачтовый лес для флота. Кто же знал, что наступит эпоха паровых машин и мачта как главный движущий элемент судна выйдет из оборота. Открыв сейчас то самое издание Броделя, я вижу, что заснул я на 231 странице.

    Пятьдесят седьмую часто упрекают сегодня в привитии ученикам интеллектуального высокомерия. Дмитрий Соколов-Митрич даже разразился статьей о том, что лучше быть двоечником, чем всё знать. На мой взгляд – это совершенно ложная философия, классический случай описанного Ницше «рессентимента». Разумеется принцип «хочу всё знать» благ и совершенно истинен. Разумеется не только можно, но и нужно подогревать в школьниках интеллектуальное честолюбие, хотя бы потому, что оно как ни что иное отвлекает от саморазрушения, агрессии и асоциальных экспериментов.

    Главной защитой от интеллектуального высокомерия должно быть просвещенчество. Стремление самому передать дальше полученные знания. Без этой страсти к просвещению интеллектуальное честолюбие и впрямь губительно и бесплодно. У меня просветительской страсти было с избытком. Уже в 10 классе две красивых девочки попросили помочь им готовиться к истории – и я исписал две тетрадки пространным рассказом о деле Дрейфуса и прочих событиях из времен третьей республики, сублимируя в них своё подростковое либидо. Иногда в этих тетрадях обнаруживались забавные стилистические ошибки, так про родителей Дрейфуса было сказано: «крупные эльзасские евреи, банкиры республиканцы» вместо «крупных банкиров» – мы долго смеялись над этим, а потом решили звать нашу Зою Александровну «крупной одесской еврейкой».

    При этом, замечу, хотя я и еще несколько моих одноклассников были в школе явным этническим меньшинством, ощущения что мы находимся в «еврейской школе», о чем я слышал потом многократно, не было и в помине. Религиозный иудаизм в ней совершенно не приветствовался, причем Зоя Александровна как-то высказалась на эту тему прямо. Была и история о том, как какой-то учитель, кажется труда, сделал плохо себя ведшим мальчикам замечание: «Почему вы себя так ведете? Вы же евреи! Евреи себя должны хорошо вести!» и на следующий день прибежали их возмущенные мамы с претензией, что он проповедует сионизм. Никаких шестиконечных звездочек на шее и прочих маркеров я не замечал, да их кажется и не было. «Пятидесятисемиты» если и были ориентированы на какую-то заграницу, то на Америку, куда в изрядном числе эмигрировали математики, а не на Израиль. Этноспецифичность была производной от общего состояния русской гуманитарной культуры в ХХ веке, но как-то подчеркивать её, равно как и, с обратной стороны, русофобию, не было принято. Это были еще очень советские люди.

    Я помню как закрыли после нескольких выпусков газету «Гумми», которую распечатывал на своем макинтоше Тёма Лебедев. Там была опубликована пародия Кирилла Решетникова, который позднее прославится как Шиш Брянский: «Прибежали в избу дети громко плача и крича: «Тятя, тятя, наши сети притащили Лукича». Зоя увидела эту газету, толпу перед нею, сорвала ее со стены, загнала всех в класс, заперла его на ключ и долго сидела молча, выдавливая из себя только отдельные слова и бессвязные фразы: «Вы не знаете… Вы не понимаете… Да как вы вообще подумали…».

    Человеку 1924 года рождения явно было что вспомнить в связи с этой шуткой и она не могла даже поверить, что Советский Союз, КПСС и Ленин скоро закончится. Кстати, когда они закончились, мы с Решетниковым прогуляли какие-то уроки и пошли смотреть на Ленина в мавзолей, так как были уверены, что скоро его закопают. Как видно, могли не торопиться.

    Но вернемся к просвещению. Год спустя, в конце 11 класса, я уже был в этом жанре гораздо уверенней. Я был единственным ориентированным на историю учеником в классе, где все очень боялись провалить экзамен. А потому оказался настоящим якорем спасения. Не помню точно кто, возможно Оля Мазо, попросила меня написать краткое изложение материала по каждому билету. Не шпаргалку, а, если так можно выразиться, схему ответа. И я, взяв лист А-4 и сверившись со списком билетов, куда были включены вопросы по ХХ веку и по всему курсу русской истории сочинял краткие изложения типа «Опричнина Ивана Грозного / Холодная война». Одни заучивали мои ответы наизусть, другие – запоминали основные линии и читали учебник, но кажется всем это очень помогло при встрече с Меерсоном, бывшим одним из экзаменаторов. Впрочем, справедливости ради, в мозгу Тёмы Лебедева это отложилось как «дал списать по истории», так что, возможно, далеко не все одноклассники осознали, что я сделал для них не «шпору», а нечто гораздо большее.

    Наш историк Вячеслав Роальдович Лещинер, увидев плоды моей просветительской работы, заметил, что вообще-то я за такую работу мог бы брать с одноклассников деньги и неплохо заработать. Мне такая мысль в то время даже не могла прийти в голову, первый и почти единственный раз я заработал на такого рода материалах в 20 лет, сочинив за однокурсницу курсовую про позднеантичного эпистолографа Сидония Аполлинария.

    Но Лещинер же компенсировал мне неполученный с однокашников доход другим заработком. Он участвовал в составлении путеводителя для иностранцев по республикам новопреставленного СССР и поручил мне составить списки ключевых исторических дат для некоторых из новонезависимых стран. Как сейчас помню это были Узбекистан, Молдавия, Грузия и Армения. Я заработал на этом кажется рублей 500 в масштабах начала 1992 года. То есть немного, но хватило кажется на покупку Большой Советской Энциклопедии и «Лависса и Рамбо» у уезжавшего в Израиль советского востоковеда.

    Вячеслав Роальдович вообще был хороший учитель. Один из лучших историков в 57-й. Всегда с иголочки одетый, элегантный и потому закономерно прозванный «Роялем». Он был очень консервативен в своих педагогических практиках и прочел нам великолепный социологический курс русской истории, что, кажется, из всего класса оценил только я – остальным рассуждения о военно-феодальном строе Московского государства казались несколько скучноватыми.

    Ко мне он относился со смесью благожелательства и легкой ревности, поскольку я, время от времени, троллил его неумными вопросами вроде такого: «А напомните, когда была битва при Тигранокерте?». Это сейчас я знаю, что держать в голове всю массу второстепенных сведений историк не может, в силу ограниченности ресурсов человеческой памяти. И я сам уже не помню когда была эта битва, возможно в минус 66, помню только, что Лукулл здорово навалял в ней Тиграну и Митридату, о чем я и прочел у Плутарха.

    Еще одной важной чертой гумклассов 57-й тех лет был отказ от принуждения к тем предметам, которые были для нас непрофильными. Апологеты всеобщего образования несомненно будут фыркать, но я искренне благодарен за те полтора года, когда мой мозг не насиловали физикой, матанализом, а главное – физкультурой. Наш колоритный физрук перс Джемс Владимирович Ахмеди посмотрел на меня на первом же занятии и велел пойти и получить справку о моей физкультурной непригодности. Тем самым он сэкономил мне массу сил, нервов, спас от двойки в аттестате, и, главное, подарил мне массу свободного времени.

    «Так и поступай, мой Луцилий! Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило. Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую» — читал я в раздевалке Сенеку и был благодарен, что такую важную часть времени мне оставили. Я почтил нашего перса тем, что часть времени освобожденного им я читал «Шах-намэ» великого Фирдоуси о пользе Разума.

    О разуме можно было во всех подробностях послушать Диму Прокудина – преподавателя философии. Это был неординарный человек с несомненным театральным талантом, яркой фантазией и умением дать краткое, четкое изложение взглядов того или иного философа. Я до сих пор ловлю себя на том, что там, где я не перечитывал того или иного автора, я сужу о нем по прокудинским пересказам. Они не всегда совпадают в полной мере с фактами истории философии, но всегда были очень запоминающимися.

    Иногда он ухитрялся находить иконичные образы для очень сложных проблем, например для движения христианской догматики в III-IV веках: «Ориген учил, что Бог по природе Творец, однако из этого выросла арианская ересь, что Сын Божий есть лишь высшая из тварей, и тогда пришел Афанасий Великий и начал учить, что Бог по природе Отец, так выработался догмат о единосущной Троице». Тогда мне казалось само собой разумеющимся, что в курсе философии нам рассказывают не только об Аристотеле и Декарте, но и об Оригене, Дионисии Ареопагите и Фоме Аквинском. Сейчас я понимаю, что это было невероятным интеллектуальным вызовом.

    Когда я окончил школу и поступил на истфак МГУ, Прокудин предложил мне помогать ему вести уроки в классе, который шел через один после моего, на что я с радостью и согласился, тем самым добровольно продлив свою связь со школой еще на несколько лет. Те уроки, которые я вел, я не могу вспомнить без стыда – я долго не мог научиться вычленить главное, а потому как-то целый час рассказывал школьникам второстепенные подробности истории французской реставрации из которых самым интересным было то, как Лувель воткнул шило в герцога Беррийского.

    Запах какой-то порчи ощутимо почувствовался в 1994. Накануне, в 1993-м, страна пережила чудовищную моральную катастрофу – под восторги либеральной общественности «наши танки расстреляли красную сволочь» и по сему случаю в стране установилась диктатура сволочи. Просто сволочи – не красной. Московская либеральная интеллигенция испытала от этого расстрела практически физическое удовольствие. Одна незлая либерально-христианская женщина, помню, рассказывала мне с большим энтузиазмом, как замеряла расстояние, слушая почти мгновенную передачу звука от выстрела танка на CNN, а затем – доносившееся в её дом на Садовом Кольце эхо.

    И вот как-то это все так подействовало на ту прослойку, из которой состоял преподавательский и значительная часть ученического состава 57-й, что люди начали выходить из берегов. Образовался альянс Менделевича и Вишневецкой, который, в силу его демонстративности, выглядел увесистой пощечиной общественному этикету. Некоторые преподаватели вложились в «МММ», причем в самые последние дни, и, разумеется, полностью погорели. И почти сразу же после этого по школе поползли слухи, что она становится блатной и за прием детей требуют значительную компенсацию.

    Даже одно такое подозрение в коррупции серьезно воздействует на психику тех, кто никаких материальных выгод получить с этого процесса не может. Ведь анекдот «Вы хотите бороться с коррупцией? Нет, мы хотим в ней участвовать!» является истиной на 146 %. А те, кто не могут воспользоваться денежным активом начинают брать «борзыми щенками», то есть другими доступными им способами получения материальных благ. Здесь, видимо, и кроются семена того, что в итоге выросло в меерсоновщину.

    Борис Маркович, как я уже заметил, был не самым ярким членом нашего коллектива. Он преподавал историю и руководил «А» классом, у которого была бирка «простой». То есть это был обычный класс, без особых уклонов, где собирали мальчиков и девочек, которые просто хотели учиться в 57-й школе. Нравы там были довольно вольные, один мой знакомый, не учившийся в 57-й, встречался одно время с «а-классницей» и плотские страсти там шкворчали и дымились. Но никаких оснований подозревать Меерсона в разврате в то время не было, тем более, что в школе работала его жена, тоже учитель-историк. Обстоятельство при котором, как мне казалось, немыслимо было разгуляться.

    Однако порча подползала со стороны так называемой «внеклассной работы». Все претендующие на элитарность и экспериментальность школы имеют довольно большой блок внеклассных мероприятий, — кружки, лектории, поездки и походы, в ходе которых ученики дружат и неформально общаются с преподавателями. Будем честны – это неформальное общение чаще всего сводится к совместному курению, употреблению спиртных напитков и переходу интимных границ.

    Для моей всё еще неокрепшей психики, витавшей среди розовых пони и триад в защиту священнобезмолвствующих все это казалось слишком отвратительным и 57-ю я покинул навсегда. Не уверен, что я с тех пор хотя бы раз входил в это здание.

    Зачем я написал этот текст? В известном смысле это опыт апологии. Может быть – самоапологии. После длительного периода славы и медных труб 57-я погружается в болото и грязь. Очень скоро многие будут скрывать, что вообще имели к ней какое-то отношение и следить за вычеркиванием этого факта из Википедии. И мне от этого очень обидно

    В 1990—1993 годах это было действительно впечатляющей попыткой задать в нашей стране новый стандарт гуманитарного образования — собрать талантливых и небесталанных детей, дать им талантливых и ярких учителей, ослабить клапаны формализма школьной программы, отказаться от репрессирования не нужными им предметами – от физкультуры до матана, и посмотреть что получится.

    Получилось нечто отнюдь не рядовое причем, вопреки бесчисленным шуточкам про «кибуц» и «ешиву», русские, оказавшиеся в этой среде, получили мощный заряд, который позволил им успешно двигаться и добиваться своих целей на русском, национальном поприще даже если это полностью противоречило идеологии преподавательского состава школы. Миф о том, что это был отборный рассадник «людей с хорошими лицами», которыми прививали чувство своего безграничного превосходства над «быдлом» – слишком похож на правду, слишком соблазнителен для тех, кому хотелось бы, чтобы это оказалось правдой. Но это не совсем правда, хотя усилиями коллектива 57-й это становилось правдой с каждым годом во все большей и большей степени. Школа и в самом деле превращалась в секту, а это вело к торжеству посредственности, одним из символов которой для меня был Борис Маркович Меерсон. Жутко лишь от того, что это оказалась выдающаяся посредственность.

    То, что 25 лет спустя постепенно превращавшаяся в секту 57 школа накрылась Меерсоном не означает, что она был бессмысленна и вредна изначально. Она просто коррумпировалась, деградировала и пережила свой срок, выродилась в междусобойчик, в котором ошалевшие от безнаказанности и потерявшие берега молодящиеся стариканы начали рассматривать вверенных им детей как гарем.

    Я хочу, чтобы 57 школа была. Пусть в ней не будет ни одного нынешнего преподавателя, ни одного нынешнего ученика, будет другой номер и другое здание. Пусть в ней не будет странных социально-этнических перекосов и отбора «людей с хорошими лицами и ценными генами», демшизовых настроений. Пусть в ней конечно же не будет ни малейшего намека на порнократию. Я бы предпочел чтобы в ней была суровая дисциплина, строгая форма, церемонное «да, господин учитель», никаких «походов» и прочего разгуляя. Пусть в ней останется свежесть интеллектуального ветра, здоровое умственное честолюбие, страсть передать знания и страсть получить их. Только это и было важно в нашей идеальной 57 школе. Все остальное накрылось Меерсоном и, быть может, это был лишь удар милосердия, нанесенный разлагающемуся при жизни трупу.

  2. admin:

    57-я школа: взгляд со стороны

    06.09.2016, Эрик Лобах www.apn.ru/i

    Я совершенно не могу понять (именно искренне) — почему периодически все с таким остервенением обсуждают сексуальные шашни в школах.

    Кстати, не только в России, но то в США, то ещё где-то. Мне совершенно нечего сказать на тему «можно или нельзя спать с ученицами», мне это не интересно по той причине, что моё мнение ровным счётом ничего не изменит нигде и никогда — и сами ученицы, равно и ученики, — спать всё-равно продолжат — с учителями ли, между собой ли, с кем-то из соседних школ или просто как проститутки по гостиницам с иностранцами.

    Это было в школах Древней Греции, это было (и продолжает быть) в иезуитских колледжах Франции, это было и есть в Итоне, в суворовских кадетских училищах, в пушкинском Царскосельском лицее, это было поголовно во всех советских школах.

    Отрицающий это — не ханжа, а просто идиот, тупой идиот — который ничего не видит и не чувствует. Как говорила одна девица в одном советском фильме («Ищите женщину») по одной французской пьесе: «Если к Вам в метро не прижимаются мужчины — это не значит, что в Париже нет метро».

    Да, ну не прям уж все начинают половую жизнь в этом возрасте — у кого-то позже физическое созревание, у кого-то психологическое попозже, кто-то просто закомплексован и т.д. и т.п., но если судить по обычной советской школе (я учился в трёх разных школах, так что могу с уверенностью говорить о картине в целом), то около 40% в любом классе просто этим «хвастались» (кстати, хвастались вовсе не только мальчики, как принято думать, но и девочки между собой — например по принципу «а мой-то выше твоего» «а мой зато красивее и умелей в сексе»), а 20% минимум — реально этот секс имели, некоторые даже более чем регулярный — с учётом возрастных потребностей. Настоящий секс, а не просто какие-то там поцелуйчики.

    Советский пример — очень хороший — потому что никому не хватит совести сказать, что советская школа в сексуальном плане более свободна, чем пост-советская, а тем-более любая европейская. Наоборот.

    И не надо мне говорить про «ну это просто потому что в 80-е», особенно это будут хотеть сказать люди близкие к старческому маразму, но у которых так никакого секса и не было до сих пор с 40-х. Ни в какие не 80-е, всё это бред. Мои родители поженились, когда им было по 18-ть, это было в 1968-м году; половина друзей нашей семьи (родительских друзей в смысле), и я отлично знаю их биографию, — тоже. Или вот одни из моих соседей, например: на первом курсе института, в 18-ть, тоже в 60-е. Конечно, многие доходили до свадьбы девственницами, без сомнения. Во многих семьях такое воспитание. Но что-то мне говорит о том — что далеко не во всех — и у меня есть большие сомнения в том, что до этого у людей секса хотя бы ознакомительного не было. А значит в любом случае — в школьные годы.

    Словом, я вообще не обсуждаю — хорошо это или плохо. Наверное плохо — если с учителем. Или не плохо, а в общем нормально. Мне просто кажется абсурдным это обсуждать. Ну если это исходная данность — при том абсолютно для любого общества, включая самые запретительные и ханжеские. Даже если это умалчиваемая норма, — от этого она не перестаёт быть нормой. Данностью. И зачем это обсуждать, тем-более так остервенело? Как там ещё в одном советском фильме барин головой поехал — «А это от глупых сомнений, Фимка: взойдёт Солнце или не взойдёт». Взойдёт.

    Зачем это обсуждать, да ещё и в критическом ключе? Это просто природа, какая связь со школой? Никакой абсолютно, это ничем не отличается от секса во дворе или в любом другом коллективе.

    Я хочу быть предельно ясно понятым в этом вопросе: это я говорю лишь в принципе, а что касается случая с 57-й школой, то в данном случае я лишь рад скандалу — и искренне надеюсь, что этот притон закроют. По другим причинам:

    1. Странным образом — у меня человек десять среди друзей и знакомых — выпускников этой школы.

    И все они ДО ЕДИНОГО — евреи. В этих моих словах нет абсолютно ничего антисемитского, даже близко. Хотя бы потому, что часть из них действительно мои друзья, к которым я замечательно отношусь.

    И евреи тоже имеют право учиться в школе и заниматься там сексом.

    Но просто это действительно «еврейская школа». Не при синагоге, а обычная городская. И там среди учителей и учеников минимум по 50% — евреи. Я считаю недопустимым, когда в России в какой-либо коллектив набирают людей (если это не синагога или заведение при ней) только потому, что они евреи — будь то банк, телеканал, нефтекомпания, политическая партия или школа.

    Не надо мне врать про то, что «да это просто потому, что они талантливее» — это глупости и абсурд. По крайней мере если судить по половине из моих еврейских знакомых и друзей выпускников этой школы, то, при всём моём хорошем дружеском к ним отношении — они наоборот скорее туповаты, и я вовсе не преувеличиваю, а говорю объективно.

    А то мы возмущаемся, когда двое руководителей наших северокавказских республик награждают за счёт бюджета участников Олимпийских игр — своих соплеменников, включая не-граждан России и выступавших не за Россию. Просто по этническому признаку. А тут ровно тот же случай — и не менее возмутительный. Такого быть не должно, конечно.

    2. Особую радость вызывает то, как в данном случае развивалась история.

    Весь этот скандал начали две отъявленные русофобки (я почитал их тексты). С посылом, который понятен даже младенцу: обгадить российскую школу. В перерывах между тарахтением о Крыме — решили подойти с этой стороны.

    Именно по этой же причине — эту историю немедленно подхватили и смачно распиарили «либеральные СМИ».

    Просто без фамилий — и с учётом того, что в стране 99,99% не знают — что это за школа и воспринимали их тексты просто как про школу в общем смысле. При том по текстам было понятно: это те ещё развратники и развратницы, писавшие обо всём этом со смаком и знанием дела, но тем не менее занявшие «критическую позицию» (нет более ратующей за «нравственность» особы, чем удалившаяся на покой проститутка).

    Зато когда стало проясняться в обществе, что не то чтоб это «обычная школа» (хотя, повторяю, — и в других школах так, и это нормально с моей точки зрения; но они-то в основу скандала положили именно эту школу) — ОТ ЭТИХ ЖЕ ЛЮДЕЙ, вот буквально от этих же и в тех же СМИ — пошли стоны о том, что «развёрнута травля еврейских учителей-вредителей», новое «Дело врачей» и т.д. При том, кажется, — теперь стонут искренне, что не скажешь о первом этапе.

    Поэтому наказать и распустить надо — чтоб больше из них никто так не делал по отношению к отечественному образованию и прочим институтам; чтоб знали, что это всегда палка о двух концах.

    3. Я не то чтоб большой специалист по этой школе, но по тем сведениям, что я имею и по тем выпускникам этой школы, с которыми я знаком — мне кажется, что уровень её слишком преувеличен. Скорее просто «раскрутили», как они это любят, а в сухом остатке — пшик и пустота.

    Но на этом аргументе я не настаиваю, это нужно подробней изучать. Вполне достаточно и первых двух аргументов.

  3. admin:

    Официальное сообщение школы.

    Директор школы Сергей Львович Менделевич сегодня утром подал заявление об уходе с поста директора, которое было подписано в Департаменте образования г. Москвы. Исполняющим обязанности директора школы назначена Марина Георгиевна Прозорова.

    В настоящий момент идет передача документов и готовится приказ о назначении. На официальном сайте школы и Департамента образования информация появится к вечеру.

    www.facebook.com/sch57/posts/1185641671481536

  4. admin:

    Елена Бунина

    5 сентября в 16:37 ·

    Дорогие друзья, коллеги по различным работам, ученики и просто знакомые и неравнодушные люди!

    Этот пост — наше совместное заявление с Иваном Валерьевичем Ященко, учеником Бориса Михайловича Давидовича выпуска 1985 года, Петром Евгеньевичем Пушкарем Petya Pushkar, его выпускником 1989 года, Вадиком Цейтлиным Vadim Zeitlin, учеником выпуска 1993 года, и Львом Гершензоном Lev Gershenzon, выпускником маткласса 1996 года. Сама я также выпускалась из класса Бориса Михайловича в 1993 году. Большинство из нас много лет вели и ведем матклассы в 57 школе как совместно с Борисом Михайловичем, так и отдельно от него.

    Мы, насколько могли, убедились и поняли, что появившиеся в сети сведения о чудовищных нарушениях этических и моральных норм со стороны Бориса Михайловича имели место. Мы уверены, что эти нарушения имели место в прошлом. Поверить в это нам было очень тяжело и непросто, а замолчать невозможно.

    Мы и те наши одноклассники и ученики, которые уже узнали эту тяжелую правду за последние дни, безумно сочувствуем всем пострадавшим.

    Надеемся, что будет проведено расследование этой ситуации. Подобное никогда не должно повториться. Нужно думать отдельно, какие механизмы могли бы это гарантировать.

    Если кто-то из вас захочет поговорить с кем-либо из нас, пожалуйста, обращайтесь в любое время. Нам с Петей, Вадиком и Левой можно писать в Фейсбуке, Ване — по email ivan@mccme.ru. Можно также писать на анонимный адрес testimonies57@gmail.com.

    Мы приложим все усилия, чтобы матклассы смогли сохраниться в 57 школе.

    Лена

    www.facebook.com/helen.bu.../863573247106581

  5. admin:

    Объяснительная записка

    Я хочу несколько дополнить вчерашний пост Елены Буниной, потому что из комментариев и прочих обсуждений, очевидно, что он не до конца всё объяснил. Для ясности: этот пост от меня и от меня только и никак не вовлекает всех остальных.

    Во-первых, пост был действительно написан в обтекаемых словах, но ни у кого не было сомнений в том, что все поймут о чём шла речь. Так как для многих это оказалось не так ясно, как мы думали, поясняю прямым текстом: нам достоверно известно, что Б.М. Давидович имел сексуальные контакты с учениками. Жертвы были мужского пола и несовершеннолетние. Нам неизвестно о случаях физического насилия, но эти контакты были безусловно принудительными и ни коим образом не происходили по желанию (гетеросексуальных) жертв.

    Во-вторых, мне бы хотелось объяснить людям лично с ними не знакомыми, кто конкретно подписал этот пост. Все из нас ученики матклассов. Все из нас очень уважали Б.М. Давидовича. Иван Ященко, Пётр Пушкарь и Елена Бунина были так же много лет его коллегами и состояли с ним в прекрасных отношениях. Они продвигали дело своего любимого педагога и были его личными друзьями. Ваня Ященко был главным организатором празднования его 70-летия, в котором все они с энтузиазмом участвовали. В конце концов, я позволю себе сказать, что как минимум Лена его просто, по-человечески, любила. Для них всех было невероятно тяжело подписаться под обвинениями такой тяжести в адрес столь близкого им человека. Представить себе, что они могли это сделать не будучи полностью, на 200%, уверены в их правдивости — абсолютно невозможно. Я не могу дать здесь вещественных доказательств, но личные свидетельства пострадавших с одной стороны, и собственные признания Б.М. Давидовича с другой, были достаточны, чтобы их убедить, хотя им хотелось в них верить меньше, чем кому бы то ни было. В мире просто не существует других людей, про которых бы было более нелепо думать, что они могут оклеветать этого конкретного человека.

    В-третьих, у многих людей почему-то возникают вопросы о времени, когда это произошло. То, что эта беда обрушилась на нас именно сейчас не имеет совершенно никакого отношения ни к назначению нового министра образования, ни к началу учебного года и желанием якобы навредить школе. Просто, все мы узнали об этих фактах после того, как в сети была опубликована достаточно серьёзная информация о них 30 августа 2016 года. Я отмечу, что написана эта информация была в обсуждении скандала о Б.М. Меерсоне, так что если бы администрация школы уволила его с позором 10 лет назад, как она была обязана сделать, то, вполне возможно, мы бы никогда так и не узнали о втором скандале. Как бы то ни было, после появления этих сведений 30 августа, многие начали пытаться понять может ли в них быть хоть доля правды. К нашему глубочайшему сожалению, и громадной заслуге Ивана Ященко, мы быстро узнали, что они были действительно правдивы. Пара дней были потрачены на сбор дополнительной информации и донесении её до администрации школы, а также к обсуждению того, как мы сможем помочь детям и их родителям, когда весь этот материал станет публичным. Как только мы смогли, мы его опубликовали, поэтому он и появился вчера. Почему то, что было изначальным триггером появилось именно 30 августа, я не могу сказать. Это просто судьба, карма или рок, называйте как хотите.

    В заключение: я знаю, что недавнее появление нашумевшего фильма «Spotlight», про события в Бостонской Католической Церкви, помогло публикации нашей информации. Другие могут в этом увидеть доказательство силы искусства, но для меня это говорит о том, что широкое оглашение преступлений, которые прятали так долго, не только морально необходимо, но и может помочь (и может быть когда-нибудь даже предотвратить?) другие преступления.

    www.facebook.com/vadim.ze...?hc_location=ufi

Оставить комментарий