Гимн во славу Рождества: «Рождественская песнь в прозе» Ч. Диккенса и святочный рассказ Н.С. Лескова «Зверь»

А вот у Диккенса показаны ставшие устойчивыми в рождественской литературе сверхъестественные образы привидений, выходцев с того света, грешников, обречённых на вечные муки: «до Скруджа донеслись какие-то неясные звуки: смутные и бессвязные, но невыразимо жалобные причитания и стоны, тяжкие вздохи раскаяния и горьких сожалений. <...> Он увидел сонмы привидений. С жалобными воплями и стенаниями они беспокойно носились по воздуху туда и сюда, и все, подобно духу Марли, были в цепях» (12, 28).

Вводит Диккенс в свою повесть и образы трёх святочных Духов. Инфернальный мир, потревоживший Скруджа в сочельник, призван не столько напугать, сколько предупредить его о последствиях  жизни без доброты, без Божьей искры в душе. Таким образом, вся эта сверхъестественная атрибутика служит заданию вполне реалистическому и нравственно-дидактическому: преобразовать человеконенавистника в человеколюбца, мизантропа – в филантропа и благотворителя.

Однако возможно ли нравственное перерождение мистера Скруджа? Познакомившись с ним в начале повести,  читатель может считать это «рождественское задание» абсолютно невыполнимым. И всё же необходимо проследить духовно-нравственное развитие, эволюцию героя, которая представлена в повести со всей очевидностью, чтобы убедиться, что Диккенс нисколько не погрешил против художественной логики.

Вначале Скрудж на всё, кроме денег,  «плевать хотел» (12, 18): и на нужды людей, и в целом на жизнь с её высшим смыслом, загадками и тайнами. Но фантастическое превращение дверного молотка в лицо Джейкоба Марли – его компаньона, умершего в сочельник ровно семь лет назад, – не могло не встревожить  старого скрягу.

В повести есть момент, намекающий на то, что Скрудж, возможно, сумел бы избежать встречи с жутким незваным гостем. Скрючившись у очага, огонь в котором еле теплился, герой должен был бы поразмышлять в рождественскую ночь о своей безрадостной жизни, сосредоточив внимание на диковинных голландских изразцах камина, изображающих сцены из Священного Писания, – «сотни фигур, которые могли бы занять воображение Скруджа» (12, 19). Однако он не придал им никакого внимания, упустил свой шанс, и всё заслонило зловещее лицо призрака Марли.

С этого момента начинается путь к воскрешению «мёртвой души» Божьего творения, оскорбившего в себе Божий образ и подобие. Диккенс настаивает на христианском основании рождественского преображения Скруджа по завету Евангелия о том, что Бог не хочет смерти грешника, и для последнего грешника открыты врата к спасению.Не случайно ожившее лицо Джейкоба Марли  писатель сравнивает с «жезлом пророка» (12, 19). Как известно из Библии, этот жезл чудесным образом расцвёл и даже принёс плоды миндаля. Благие плоды даются также и Скруджу уже с первой его встречи с призраком.

Описывая привидение, Диккенс  мастерски сумел отойти от готической традиции нагнетания ужасов. Автор повести говорит о «страшном»  чуть-чуть ненасмешливо. Так, неотъемлемая принадлежность привидения английских замков – бряцающая тяжёлая цепь. Звенья её на призраке Марли выглядят нетрадиционно, зато вполне современно, в духе той работы, которую он выполнял при жизни: «Длинная цепь опоясывала его и волочилась за ним по полу на манер хвоста. Она была составлена (Скрудж отлично её рассмотрел) из ключей, висячих замков, копилок, документов, гроссбухов и тяжёлых кошельков с железными застёжками» (12, 20 – 21). Другой призрак, увиденный Скруджем, отягощён ещё более тяжкой ношей: «к щиколотке <...> был прикован несгораемый шкаф чудовищных размеров» (12, 28). Авторская ирония и урок очевидны. Привидение признаётся: «Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни» (12, 23).

В результате встречи Скруджа с призракамипроисходит эволюция его позиции. Скруджа. Вначале он с атеистическим высокомерием отвергает существование запредельного мира, заявляя: «Чепуха!», «Всё равно вздор! <...> Не верю я в привидения» (12, 20). Но затем прежде неумолимый Скрудж начинает испытывать душевную муку и сам умоляет о пощаде: «Пощади! – взмолился он. – Ужасное видение, зачем ты мучаешь меня!»;  «Поговорим о чём-нибудь другом! Утешь, успокой меня, Джейкоб!» (12, 23). Так груз отягчённой совести становится для Скруджа невыносимым.

Однако утешение должно явиться из другого источника: «Оно исходит из иных сфер. Другие вестники приносят его и людям другого сорта» (12, 23). Это намёк на те «высшие сферы», которые преисполнены света, добра, любви, блаженства. Что же касается потустороннего гостя Скруджа, то Диккенс подчёркивает, что «было что-то невыразимо жуткое в загробной атмосфере, окружавшей призрака. <...> словно <...> дышало жаром из какой-то адской огненной печи» (12, 22). «Старому греховоднику» Скруджу также не удалось бы избежать вечных адовых мук. Это страшная расплата за душевную чёрствость и узость: «При жизни мой дух никогда не улетал за тесные пределы нашей конторы <...>», – признаётся его компаньон, – «никогда не блуждал за стенами этой норы – нашей меняльной лавки, – и годы долгих, изнурительных странствий ждут меня теперь...»; «Ни минуты отдыха, ни минуты покоя. Непрестанные угрызения совести» (12; 24).

На помощь приходит рождественское Провидение. Миссия измученного духа Марли – возвестить Скруджу, что для него ещё не всё потеряно: «Ты ещё можешь избежать моей участи» (12, 25).

Устами призрака Диккенс излагает целую программу действиядля тех, кому не закрыта дорога к духовному спасению на пути деятельного добра и сострадательной любви к ближнему. Основные пункты этой программы таковы:  «Душа, заключённая в каждом человеке, <…> должна общаться с людьми и, повсюду следуя за ними, соучаствовать в их судьбе» (12, 23); «даже веками раскаянья нельзя возместить упущенную на земле возможность сотворить доброе дело» (12; 24); «Забота о ближнем – вот что должно было стать моим делом. Общественное благо – вот к чему я должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость – вот на что должен был я направить свою деятельность. А занятия коммерцией – это лишь капля воды в безбрежном океане предначертанных мне дел» (12, 25). Согласимся, последние слова звучат удивительно современно и вряд ли скоро утратят  свою актуальность.

Лесков также призывал «всеми зависящими от нас средствами увеличивать сумму добра в себе и кругом себя».Как и английский романист, русский писатель уверен, что необходим каждодневный,  «будничный» подвиг во имя добра и правды: «Прожить изо дня в день праведно долгую жизнь, не солгав, не обманув, не слукавив, не огорчив ближнего и не осудив пристрастно врага»9 – это даже труднее, чем совершить героический подвиг.

В священные предрождественские дни, когда год на исходе, и сияние путеводной звезды волхвов могло бы указать дорогу к деятельному добру и милосердию, мучения грешников особенно сильны. Но возрождение уже началось. Есть место рождественской «сверх надежды надежде», и она воплощается в приходе трёх святочных Духов, явившихся Скруджу с заботой о его благе и спасении.

Изображая Духов Прошлых, Нынешних и Будущих Святок, Диккенс предстаёт как мастер причудливой, изысканной и остроумной фантастики. Пожалуй, главный из рождественских символов, присущих Духам, – это «яркая струя света» (12, 31). Источник света здесь символико-смысловой.

Первый пришелец – Святочный Дух Прошлых Лет. Диккенс-рассказчик настаивает  на том, что это не сон, это реальность: «Скрудж, привскочив на постели, очутился лицом к лицу с таинственным пришельцем, рука которого  отдёрнула полог» (12, 31). Далее следует принципиально важное замечание, во многом определяющее художественное своеобразие творчества Диккенса: «Да, они оказались совсем рядом, вот как мы с вами, ведь я мысленно стою у вас за плечом, мой читатель» (12, 31). Та же особенность свойственна и писательской манере Лескова, который всегда где-то около читателя, рядом с ним.

Дух Прошлых Святок очень расплывчат, неуловим, постоянно меняет очертания и формы, тем не менее он в какой-то степени «alter ego» («второе я») Скруджа. Дух читает его мысли, видит его насквозь, будит тысячи детских воспоминаний, воздействуя на сердце героя: «Дай мне коснуться твоей груди, – сказал Дух, кладя ему руку на сердце» (12, 33).

Согласно богословскому учению, сердце – важнейший центр куда должны быть сведены («осердечены»)–разум и чувства человека. И вот, наконец, первый благой результат: «Твои губы дрожат, – сказал Дух. – А что это катится у тебя по щеке?» (12, 33). Лёд замёрзшего сердца растоплен первой слезинкой, в которую не верит даже сам исторгший её. Душевный холод понемногу отступает – это можно проследить даже по красноречивым ремаркам:  «с жаром воскликнул Скрудж» (12, 33); «сердце так запрыгало у него в груди» (12, 34) и т.д.

Злое холодное начало не сразу сдаёт свои позиции. Два голоса, два ангела – светлый и тёмный – соперничают в растревоженной душе. В форме несобственно прямой речи Диккенс-психолог выводит наружу эти скрытые борющиеся голоса, а поле битвы – сердце человека: «Почему душа его исполнилась умиления, когда он услышал, как <...> они <ребятишки – А.Н. -С.> желают друг другу весёлых святок? Да пропади они пропадом! Был ли ему от них какой-нибудь прок?» (12, 34). Но далее после первой слезы Скрудж «всхлипнул» (12, 34), потом «заплакал» (12, 35) и, наконец, свершилось: «всё находило отклик в смягчившемся сердце Скруджа и давало выход слезам» (12, 35).

Подобное превращение есть и в святочном шедевре Лескова.Духовное преображение дядюшки становится кульминацией рассказа «Зверь». Благодатные покаянные слёзы, ниспосланные «человеку-зверю», – это главное святочное чудо: «Происходило удивительное: он плакал!» (7, 42). Слёзы открывают перед «злобным» и «неумолимым» помещиком-«зверем» дверь к  восстановлению утраченной человечности.

На том же пути укрепляют дядюшку Скруджа явления двух других Святочных Духов. Если с первым Духом Скрудж даже боролся, пытаясь «колпаком-гасилкой» (12, 47) затушить всепроникающий свет, от которого  испытывал душевные терзания, то второй Дух Нынешних Святок – величавый «сияющий Великан» (12, 49) – окончательно покорил героя повести. За Духом Прошлых Святок Скрудж шёл «по принуждению и получил урок, который не пропал даром» (12, 50). Теперь герой сам умоляет Духа Нынешних Святок, чтобы тот научил его чему-нибудь доброму: «Дух, –  сказал Скрудж смиренно. – Веди меня куда хочешь. <...> Если этой ночью ты тоже должен чему-нибудь научить меня, пусть и это послужит мне на пользу» (12, 50). Скрудж с Духом то заглядывают в празднующие Рождество семьи, то спускаются под землю к рудокопам, то летят над морем, опускаясь на палубу корабля... Повсюду Святочный Дух ликует, видя, как люди празднуют Рождество.

Этот особенный праздник отличает тесное сплочение близких людей,  духовное единение, общечеловеческое родство. Вот как пишет об этом английский автор: «каждый <…> – спящий или бодрствующий, добрый или злой, – нашёл в этот день самые тёплые слова для тех, кто был возле, и вспомнил тех, кто и вдали был ему дорог, и порадовался, зная, что им тоже отрадно вспоминать о нём. Словом, так или иначе, но каждый отметил в душе этот великий день» (12, 67).

Окончательное потрясение Скрудж испытал, когда безмолвный, закутанный в чёрное, с простертой в неведомое рукой Дух Будущих Святок привёл напуганного героя на  кладбище, к заброшенной могиле, на которой было высечено имя «Эбинизер Скрудж».Этому безрадостному финалу предшествуют ужасающие сцены, когда «свора непотребных демонов торгуется из-за трупа» (12, 83), а сам мистер Скрудж, делец из лондонского Сити, наводивший когда-то ужас – не то что на людей, даже на собак! – теперь всего лишь «ограбленный, обездоленный, необмытый, неоплаканный мертвец» (12, 83). От таких картин «дрожь пробрала Скруджа с головы до пят» (12,  92). Он падает  на колени и горячо умоляет Господа изменить уготованную ему в будущем участь. Герой даёт клятвы и обеты: «Я буду чтить Рождество в сердце своём и хранить память о нём весь год. Я искуплю своё Прошлое Настоящим и Будущим, и воспоминание о трёх Духах всегда будет живо во мне. Я не забуду их памятных уроков, не затворю своего сердца для них» (12, 92).

Диккенс убеждён, что свободное устремление человека к добру всегда будет поддержано и Богом, и людьми. Поэтому трагические ноты, на короткое время  зазвучавшие в «Рождественской песни в прозе», в ту же секунду прерывает заразительный «святочный смех». Это веселятся племянник Скруджа Фред и его гости.

Смена контрастных эмоционально-семантических состояний – в самой  логике рождественского сюжета: «плач» Рождества сменяется «смехом»; страх  уступает место «великой радости».Об этом сказано в «рождественских эпизодах» Евангелия: «и убоялись страхом великим. И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь» (Лк. 2: 9 — 11).

В заключительных «строфах» своей «Рождественской песни в прозе» Диккенс настолько непринужденно радуется вместе со всеми своими героями, заражает читателя таким бодрящим весельем и  славит Рождество Христово так, что представляется, будто он и есть самый настоящий добрый Дух святок, распевающий под каждым окошком святочный гимн:

«Да пошлёт вам радость Бог.

Пусть ничто вас не печалит...» (12, 15).

Диккенсовской повести так же мог бы быть предпослан эпиграф святочного рассказа Лескова «Зверь»: «И звери внимаху святое слово»(7, 25): Скрудж, признанный в святочной игре зверем, медведем,обретает человеческое лицо под воздействием святого слова «рождественской философии».

Лесков взял эпиграф из авторитетного для православных христиан духовного источника – жития преподобного Серафима Саровского. «Поразительно богатство духовных даров, излучаемых св. Серафимом»10, который жил рядом с диким лесным медведем и укротил его. Так, само имя преподобного, вынесенное в начало лесковского рассказа, является залогом свершения всех чудес рождественской истории о человеке и медведе. Уже эпиграф указывает на реальную возможность воплощения главной темы повествования: обретения истинно человеческого лица «человеком-зверем». «Злобный и неумолимый» характер героя, который «не хотел знать милосердия и не любил его, ибо почитал за слабость» (7, 27), в финале неузнаваем: он «словно чудом умел узнать, где есть истинное горе, и умел поспевать туда вовремя» (7, 44).

Некоторые критики упрекали Лескова в подражании Диккенсу. Психологическое преображение дядюшки-«зверя» считали надуманным, невероятным, притянутым к «святочному заданию». Канадец К. Лантц увидел в лесковском «Звере» «сильные и слабые стороны святочного рассказа: с одной стороны, захватывающего и занимательного, с другой – имеющего сентиментальную, чрезвычайно неубедительную концовку»11.

Однако событийный ряд рассказа подчиняется своей собственной внутренней – именно святочной – логике. У Лескова налицо национально-самобытная художественная специфика. Русский писатель ориентируется на фольклор, и это  помогает ему благополучно избежать сентиментальности и дидактизма. «Пир на весь мир», праздник человеческого единения, органически связанный с народной традицией, венчает лесковское повествование. «Очень большие трогательности» (7, 31) рассказа нисколько не портят его, а придают достоверность внезапному преображению «раздраженного и гневливого сердца» (7, 42). Развиваясь по своим собственным законам, включающим и рождественский мотив «чудесного», «Зверь» не содержит ни одной фальшивой ноты.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий