Православная политика против «политического православия» или Канон против жупела

 Дмитрий СКВОРЦОВ
Расхожее утверждение, что Церковь должна стоять вне политики, в последнее время многие принимают как аксиому. Но ссылаются на него чаще именно те, кто вряд ли относит себя к «верным чадам Церкви». То есть за Церковь решают те, кто к ней не принадлежит.

А что же думает о таком «поражении в правах» собственно Церковь? Чтобы для «внешних» ответ на этот вопрос был в полной мере понятен, нужно прежде узнать, что вообще думает Церковь о самой себе.

Здесь дышим, здесь – не дышим?

В христианстве одна из ипостасей Бога — Дух святой. По утверждению Христа, «Дух дышит, где хочет». Так почему одни сферы человеческой деятельности могут быть Духом вдохновляемы, а в другие, по мнению тех, кто считает данное пространство как бы своей «парафией», доступ ему закрыт? Тем более что с церковной точки зрения — а сейчас мы ведем речь именно о ней — все эти сферы («все видимое и невидимое») образованы источником Духа, т. е. отцом Христа — главы Церкви.

Но вслед за Духом, очевидно, и Церковь может присутствовать в любой сфере, включая политику, — при этом не меняя своей природы. А если так, то, значит, нет никакого особого «политического православия».

Термин «православие» образован путем перевода на русский корней греческого слова «ортодоксия», буквально передаваемого как «правильное суждение», «правильное учение» или «правильное славление». Тут акцент — на «правильно славить Бога», в том числе правильной молитвой, правильным состоянием души, правильным образом жизни.

И в этом контексте говорить о неком «политическом православии» по меньшей мере некорректно и даже нелепо. Недаром патриарх Кирилл (еще будучи митрополитом Смоленским и Калининградским), отвечая на вопросы журналистов, подчеркнул: ему неизвестно, что такое «политическое православие», и он никогда не использует этот термин (http://rusk.ru/).

Отметим: это было сказано в начале 2008 г., когда на Украине указанный термин активно внедряло проавтокефальное окружение митрополита Киевского. «Политически православными» прозвали сторонников сохранения единства Украинской православной церкви (УПЦ) с Московским патриархатом (МП). И прежде всего этот ярлык пытались навешивать именно на те братства, которые с начала 90-х защищали как Церковь в целом, так и отдельные общины от агрессии украинских «национал-демократических» властей всех уровней, т. е. стремились оградить церковь как раз от политического давления.

Как заметил тогда с горькой иронией историк Виктор Воронин, «православные должны сидеть себе в пещере подобно пензенским сектантам1 и позволять власти последовательно уничтожать как каноническое православие, так и цивилизационный выбор — тысячелетнюю православную традицию... Т. е. «обновленцы» из УПЦ МП предлагают спокойно наблюдать за проводимым режимом уничтожением канонического православия и не высовываться. Иначе высунувшийся будет обвинен в страшном грехе — неком «политическом православии».

Один из упомянутых «обновленцев» как-то похвалился, что он-то и ввел этот убийственный для оппонентов термин. Но «канонические автокефалисты» зря примеряли сомнительные лавры.

Откуда корни у пугала?По воспоминаниям выдающегося культуролога и историка христианства В.Л. Махнача, еще в декабре 1996 г., когда только было озвучено намерение создать Союз православных граждан России, «Голос Америки» уже посвятил часовую передачу критике несуществующей организации. Идея порицалась именно как политическая (хотя мусульманские движения и даже партии, давно уже существовавшие к тому времени, не вызывали у «свободных радиоголосов» столь жесткой реакции).

Неудивительно, что страшилка «политическое православие» была тут же подхвачена «российскими демократическими СМИ». Как считает член Межсоборного присутствия МП Аркадий Малер, «это понятие впервые прозвучало в названии книги либерального политолога Александра Верховского «Политическое православие. Русские православные националисты и фундаменталисты, 1995—2001 гг.», изданной информационно-аналитическим центром «Сова» в 2003 году при финансовой поддержке Фонда Макартуров. Следующим изданием аналогичного типа была книга Анастасии Митрофановой «Политизация «православного мира» (М.: Наука, 2004), также изданной при поддержке Фонда Макартуров»... Таким образом, «политическое православие» стало предметом скандальной критики не в результате своего хоть сколько-нибудь продолжительного развития, а еще не успев появиться на свет — этот ребенок буквально был рожден для того, чтобы с ним же бороться».

Итак, «политическое православие» – не некая новейшая ересь, а политтехнологическое порождение неолиберализма – явления нескрываемо антиправославного. Не случайно поэтому украинские оранжевые иерархи так и не смогли дать богословское и каноническое пояснение природы этого незаконнорожденного пугала, тем не менее, «увековечив» его в резолюции Архиерейского Собора УПЦ МП от 21 декабря 2007 г.3. Именно та этом соборе появились первые обвиняемые в политправославии, хотя никаких богословских определений, и, следовательно, каких-то границ – где оно начинается, и где заканчивается – архипастыри для своей «не по разуму ревностной» паствы не указали.

Таким образом осуждение вымышленного «политического православия» было «освятил» собор, руководимый приверженцами украинской автокефалии – абсолютно политического проекта, не имеющего предпосылок в церковной среде (за исключением части церковноначалия, которая состоящей на довольствии у государственной власти, которая и сегодня не оставляет надежд на заполучение карманной канонической церкви).

Еще один исключительно политический проект, продвигавшийся тогда «борцами с политическим православием» – подготовка почвы к снятию анафемы с Мазепы, которая, мол, «была вынесена по политическим, а не церковным мотивам». Мазепинцам от Церкви (или, скорее, церковникам от Мазепы), очевидно, даже и в голову не приходило, что таким образом в политическом православии они обвиняли уже малороссийских епископов XVIII в., вынесших анафему. А ведь среди них был и святой – архиепископ Иоанн (Максимович), более известный как Иоанн Тобольский.

Если вспомнить, что одним из оснований для предания гетмана анафеме стало его выступление на стороне иноверцев (ставившее под угрозу существование единственного в тот период суверенного православного государства), становится понятной реакция сегодняшних адвокатов Мазепы на молитвенные стояния православных братств против вступления Украины в НАТО и за единство с единоверными РФ и Беларуссией...

«Уберите свои чистые руки от нашего грязного дела!»

Итак, абсурдность понятия «политическое православие» отнюдь не означает, что невозможна православная политика. Раз уж, как ранее говорилось, по православным канонам Царь Небесный в виде Духа Святого «вся исполняет» (т. е. везде пребывает и всё наполняет), отчего ему не быть и в политике?

«Оттого что политика — дело грязное!» — тут же получаем в ответ очередную «аксиому». Откуда такое убеждение? Не сами ли политики усиленно его насаждают — чтобы «чистые люди» сегодня, когда в сердцах многих живущих на постсоветском пространстве крепнет вера, о политике и не помышляли, оставив ее тем, кому «остается делать за нас это грязное дело»?

Но назовем ли грязной политику — в том числе и киевских митрополитов XIV—XV вв. — собирания разрозненных русских земель в единое государство? Когда в 1612 г. святитель Гермоген благословил народное ополчение на борьбу с польскими захватчиками — разве то была не политика? А позиция Богдана Хмельницкого и всего запорожского казачества в 1654 г.?

А ведь есть еще политика внешняя. Причем нередко — наступательная.

Святитель Филарет (Дроздов) так напутствовал в 1855 г. Стрелковый полк Императорской фамилии: «Равноапостольный Царь Константин для чего первее всего употребил Крест Христов, только что им познанный? Для брани и победы. Итак: Бог любит добродушный мир, и Бог же благословляет праведную брань». Спустя полтысячелетия после первого христианского императора другой равноапостольный Константин, принявший при пострижении имя Кирилл и известный нам как один из двух братьев — просветителей славян, обращался к мусульманам: «Мы не любим войну, но будем сражаться с вами, ибо если мы не станем сражаться, вы братьев наших отвратите от истинной веры».
Уместно вспомнить и благословение Сергия Радонежского на Куликовскую битву, которую начал, кстати, святой инок Пересвет. Это сражение правомерно рассматривать как продолжение внутренней политики: ведь в нем на стороне Мамая участвовали несколько русских князей, отдавших предпочтение «западному вектору»4.

В конце концов, не весь ли православный народ — включая борцов с «политическим православием» — поет Великим повечерием на Рождество: «Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!»

Как указывал историк и религиозный мыслитель Георгий Федотов, «политика — это прикладная этика». «Значит, бывает политика нравственная, а бывает безнравственная, «грязная», — делает отсюда вывод В. Л. Махнач в разделе «Церковь — субъект политики» книги «Параметры христианской политики». И поясняет, что если некий политик, как мы видим, — «грязный», то не в силу специфики этой сферы деятельности, а потому, что таковы его моральные качества и критерии — сколько бы он ни исполнял демонстративно роль подсвечника в главном храме страны на торжественных богослужениях.

Уж кому, как не Церкви

Ранее мы рассмотрели примеры политики церкви или церковных деятелей в интересах христиан, проживающих в той или иной стране. Но есть еще и политика той же церкви в интересах самой себя, что применительно к вселенской Церкви означает, как поясняет в уже цитированной работе Махнач, политику «в интересах всех православных христиан, ныне живущих и тех, кто еще будет жить».

А перефразируя публициста Егора Холмогорова, можно сказать, что политика Церкви состоит в «силовом прикрытии» достижения людьми Царствия Небесного. И если складывается ситуация, когда общественные институты (в том числе государство) уводят человека от спасения, то конфликты с ними неминуемы.

«Государственная власть тем самым перед лицом Вечной Правды выносит суд о себе самой и в конце концов предрекает свою судьбу, — говорится в Социальной концепции РПЦ. — Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требования лояльности стоит Божественная заповедь: совершать дело спасения людей в любых условиях и при любых обстоятельствах

Если власть принуждает православных верующих к отступлению от Христа и Его Церкви, а также к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении. Христианин, следуя велению совести, может не исполнить повеления власти, понуждающего к тяжкому греху. В случае невозможности повиновения государственным законам и распоряжениям власти... церковное Священноначалие по должном рассмотрении вопроса может предпринять следующие действия: вступить в прямой диалог с властью по возникшей проблеме; призвать народ применить механизмы народовластия для изменения законодательства или пересмотра решения власти; обратиться в международные инстанции и к мировому общественному мнению; обратиться к своим чадам с призывом к мирному гражданскому неповиновению».

Но возможно ли бесконфликтное сосуществование Церкви и власти? В целом таковое нередко наблюдалось в государствах, где православие было (и остается) государственной религией. Тем более в России — стране, созданной Церковью.

Именно в интересах Вселенского православия и был, по сути, создан Церковью к концу XV в. тот Третий Рим, который после падения Восточной Римской империи стал единственным православным царством, а значит, катехоном5, удерживающим мир от власти Вселенского зла. Поэтому идея «Москва — третий Рим» — концепция первенства не мирового господства, а долга. Идея не националистическая, а церковная. Вселенская Церковь сформировала Россию как защитницу православных во всем свете. И по мере сил Российская империя добросовестно выполняла свое предназначение.

Вновь обращаемся к Махначу: «Россия не выбирала себе роль империи. Ее готовили в этом качестве на протяжении XIII—ХV столетий: с XIII в. — как союзницу слабеющей Византии, а к концу XIV (когда греки, пожалуй, уже лучше нас видели, что Константинополь обречен)... — как преемницу, которой вручен был скипетр вместе с основными, выработанными Церковью и православной государственностью, нормами...

Московским князьям... Церковь не спускала попытки устранения от великого дела созидания Российской империи как опоры Вселенского Православия...

Вспомним «дело Митяя»6. Тогда раскольническую попытку создать отдельную от общерусской (с русским тогда еще Литовским княжеством. — Д. С.) московскую митрополию возглавил сам великий князь Дмитрий Иванович — будущий Донской герой... и проиграл в столкновении с преподобным Сергием, святителем Киприаном, с теми, кто созидал будущую Россию». Это и позволило Церкви его канонизировать и сделало возможным его всенародное почитание. «Оказывается, полезно проигрывать, если проигрываешь Церкви».

Но если именно Церковь, по сути, создала ту «территорию спасения», которая сегодня нам известна как Русский мир, то кому же, как не Церкви (а это не только и даже не столько священноначалие, сколько миряне), играть первенствующую роль в политической жизни этого — Русского — мира?

Тогда возникает следующий вопрос...

Какой же быть православной политике?

Исходя из учения о собственной миссии, церковь должна подводить государство, полагающее себя русским (сегодня это РФ и отчасти Беларусь), к осознанию себя сотрудником в задаче возвращения Русскому миру статуса «территории спасения» — единственной и, возможно, последней (ведь «...а четвертому Риму не бывать»). Значит, задача-максимум есть воплощение так называемой симфонии Церкви и государства — принципа, при котором государство создает благоприятные условия для деятельности Церкви, а она оказывает ему молитвенную, моральную и духовную поддержку, оставляя за собой право и нравственного суждения по любому совершенному им действию.

Впрочем, как сказано в той же Социальной концепции РПЦ, «религиозно-мировоззренческий нейтралитет государства не противоречит христианскому представлению о призвании Церкви в обществе». Однако и в этом случае «Церковь должна указывать государству на недопустимость распространения убеждений или действий, ведущих к установлению всецелого контроля за жизнью личности, ее убеждениями и отношениями с другими людьми, а также к разрушению личной, семейной или общественной нравственности, оскорблению религиозных чувств, нанесению ущерба культурно-духовной самобытности народа или возникновению угрозы священному дару жизни».

Как видим, здесь предусмотрены уже сегодняшние задачи-минимум — как для мирян и их организаций, так и для священноначалия:

— борьба против «чипизации» и кодирования, если они преследуют цель установить «всецелый контроль за жизнью личности»;

— противодействие пропаганде содомии, легализации однополых браков, феминизму, половой распущенности, ювенальной юстиции, ведущим к «разрушению личной, семейной или общественной нравственности»;

— просветительная работа в отношении греха убийства детей во чреве матери — лишения «священного дара жизни»;

— борьба за статус государственного для русского языка в контексте упомянутой в Концепции «недопустимости нанесения ущерба культурно-духовной самобытности народа» (добавим — народа-аборигена на всей территории исторической России);

— придание Церкви статуса юридического лица, возвращение ей всего имущества, находящегося на балансе как государства, так и самопровозглашенных псевдоправославных сект, пользующихся покровительством государства (ведь упомянутое в Концепции «оскорбление религиозных чувств» — это не только «пусси райоты», «фемены» и сахаровские центры, но и разного рода «киевские патриархаты»)...

И это — как например, защита русского языка на Украине, в Прибалтике и Молдове или борьба с ювенальной юстицией в РФ — должно быть предметом деятельности не только православных граждан указанных государств, а всего Русского мира.

Отсюда еще одна политическая задача — восстановление единства Русского мира (что, кстати, невозможно без противодействия втягиванию ныне разделенных его частей в антагонистичные России цивилизационные пространства). Ведь как Иерусалим и Константинополь — не просто города, а Афон — не просто остров, но, по словам Холмогорова — «исторические феномены, имеющие особую благодатную ценность», так и Россия — «самостоятельная ценность в Православии».

Значит, в восстановлении, а затем сохранении единства Русского мира и состоит смысл земной православной политики.
Примечание:

1. Впрочем, в случае с национальным православием можно говорить разве что о неких внешних чертах христианской обрядности и христианской культуры в том или ином народе.
2. Группа из 35 человек, принадлежащих к т.н. «Истинно-православой церкви», ушедших в октябре 2007 г. в пещеру рядом с. Никольское Пензенской обл. в ожидании конца света, который, по их убеждениям, должен был наступить в мае 2008 г.
3. Предложение делегатов от Одесской епархии обсудить термин «Политическое православие», прежде чем включать в резолюцию собора, было резко отклонено.
4. Во внешней политике Мамай ориентировался на сближение с европейскими государствами (Генуей, Великим княжеством Литовским, Венецией и др.).
5. Катехон (от греч. ο κατέχων — «Удерживающий») – понятие из христианской эсхатологии: нечто временно существующее в мире и препятствующее концу света и пришествию антихриста.
6. Архимандрит Митяй – духовник Дмитрия Донского, стремившийся к обособлению русской церкви от Константинополя. Не желая допустить в Москву ставленника Литвы Киприана, Дмитрий решил возвести Митяя на митрополичий стол. Тот отправился в 1379 г. на посвящение в Константинополь, но в пути внезапно умер.

 

2000.net.ua

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий