Русский Мир в борьбе за выживание: Западно-белорусские земли в составе Польши в 1919—1939 гг

Церковь в деревня Городная Столинского района, Брестской области. 1929 год.

В конце XIX – начале XX вв. общественно-политическое положение в белорусских губерниях Российской империи определялось идеями западнорусизма, трактовавшего белорусов как составную часть триединого русского народа в составе великороссов, малороссов и белорусов.

Различные общественные и политические организации на белорусских землях, стоявшие на позициях западнорусизма, имели «оригинальные подходы к к определению прошлого, современности и будущей судьбы белорусского народа. Часть западнорусов разделяла общеполитические установки крайне правых и умеренно правых партий… часть занимала позиции, близкие партиям либеральным и либерально-консервативным»[1]. Однако, несмотря на подчас существенные партийные различия, сторонники западнорусизма, признавая этноязыковое и культурное своеобразие белорусов, исходили из цивилизационной общности великороссов и белорусов, трактуя их как части единого народа. Западнорусизм, таким образом, являлся конкретной формой выражения принадлежности белорусских земель и их коренного восточнославянского населения к Русскому миру.

Белорусские националистические группы, выступавшие против идеи общерусского единства и рассматривавшие белорусов как отдельный от русских народ, в начале ХХ в. представляли собой маргинальный общественный слой, не пользовавшийся широкой популярностью. Однако с началом Первой мировой войны и с последующей оккупацией западнобелорусских земель Германией этнокультурная и политическая ситуация изменилась. В отношении белорусов и литовцев немецкая оккупационная администрация проводила политику «поддержки их национальных устремлений для создания противовеса доминировавшим здесь полякам… В период немецкой оккупации была создана система белорусского образования, охватившая значительную часть молодежи»[2]. В ходе разработки будущей модели белорусского государственного устройства белорусские деятели «ориентировались на заявление канцлера Германии Бетман-Гольвега о том, что оккупированные территории больше никогда не будут возвращены России»[3].

* * *

С возрождением независимой Польши, которая в результате военных действий на востоке включила в свой состав обширные западнобелорусские земли, что было закреплено Рижским мирным договором, подписанным 18 марта 1921 г., политика искоренения идей западнорусизма и общерусской идентичности на белорусских землях была продолжена и творчески развита официальной Варшавой. Польские власти рассматривали этнические белорусские области, вошедшие в состав Второй Речи Посполитой, как исконно польские земли, трактуя их существенное этнокультурное своеобразие и отличия от собственно Польши как достойный сожаления результат русификации. Подобная установка позволяла Варшаве трактовать любые отклонения от канонической «польскости» как аномалию, вызванную ассимиляторской политикой российских властей, легитимизируя тем самым официальный курс на полонизацию этнически непольского населения восточных воеводств межвоенной Польши. Весьма примечательную оценку политике Польши в отношении белорусов уже в 1921 г. дало правительство БНР, которое в своем мемориале Патриарху Московскому и Всея Руси Тихону от 27 января 1921 г. констатировало, что «на деле польская толерантность есть ни что иное, как самая дикая нетерпимость национальная и религиозная… Всем белорусам в польской дельнице грозит национальная смерть…»[4]

Яркой иллюстрацией отношения польской политической элиты к белорусам может служить высказывание известного польского политика и крупного «кресового» землевладельца А. Мейштовича, который в январе 1922 г. в беседе с представителями Рабочего союза в Вильно подчеркнул, что «Белоруссия самой историей предназначена быть мостом для польской экспансии на Восток. Белорусская этнографическая масса должна быть переделана в польский народ. Это приговор истории и мы должны этому способствовать»[5]. По поводу белорусского национального движения Мейштович заявил, что «мы не должны допустить и не допустим усиления этого движения на польской земле»[6]. Таким образом, по сути отрицалась сама легитимность существования белорусов как самобытного этноса и их этнокультурного присутствия на западнобелорусских землях, которые попросту объявлялись польскими. Основные направления практической политики польских властей в отношении белорусского меньшинства, сложившиеся в 1919—1921 гг., были по существу реализацией идей Мейштовича и с некоторыми косметическими изменениями продолжались в течение всего межвоенного периода.

Широко распространенное среди польских властей и общественности нежелание видеть в белорусах самобытный этнос с собственной культурой и языком, а также частые проявления высокомерно-культуртрегерского отношения к белорусам вызывали резкую критику на страницах белорусских печатных изданий. «Отношение к белорусам со стороны многих начальников и определенной части общественности очень пренебрежительное. Нас считают то москалями, то большевиками, то вообще людьми второго сорта, – констатировали виленские «Белорусские ведомости» 10 октября 1921 г. – Беларусь, частично попавшая под власть Польши, поделена на провинции-воеводства, и не видно, чтобы в этих воеводствах проводилась политика по принципу, объявленному в первые дни польского господства в нашем крае: «равные с равными, вольные с вольными…»[7].

Ощущение себя «людьми второго сорта» вполне соответствовало реалиям и, что примечательно, прямо перекликалось с мыслью лидера польской национальной демократии Р. Дмовского, который в одной из своих работ еще в начале ХХ века откровенно отзывался о белорусах, литовцах и украинцах как о «поляках низшего сорта», неспособных к собственной государственности[8]. Отрицание Варшавой какого-либо права белорусов на собственную государственность или даже на автономию логично вытекало из общего восприятия белорусов польским общественным мнением как «этнографического материала, который следовало проглотить и переварить».[9] При этом польская политическая элита отдавала себе отчет в том, что самым эффективным механизмом противодействия полонизации «белорусского этнографического материала» является общерусская идентичность и культурное наследие, предлагавшие убедительную, привлекательную для белорусского населения и альтернативную польской интерпретацию исторического прошлого белорусов и их места в цивилизационной системе координат. Именно по этой причине общерусское самосознание белорусов, выраженное в идеях западнорусизма, воспринималось официальной Варшавой как цивилизационный враг и потенциальная угроза безопасности польского государства, которую следовало ликвидировать.

Официально заявляя о восточных областях Второй Речи Посполитой как об исконно польских землях, польские власти в то же время были вынуждены признать широкое распространение и укоренённость русской культуры среди значительной части населения восточных воеводств. В отчете референта отдела общественной безопасности Полесского воеводства, подготовленного 29 января 1933 г., с сожалением отмечалось, что «в городах и крупных населенных пунктах местное население в период царизма было русифицировано. Это особенно касается интеллигенции и полуинтеллигенции, воспитанной в русских школах… Выпускники этих местных школ даже отправлялись в Королевство Польское на должности чиновников… как урожденные русские… Процесс возврата к польскости как среди этих местных полуинтеллигентов, так и среди застенковой шляхты проходит очень медленно…»[10]

Наличие общерусской идентичности у значительной части белорусской интеллигенции и населения, остававшихся либо сознательными, либо стихийными приверженцами западнорусизма, вызывало серьезную озабоченность польских властей, политика которых с самого начала была направлена на его искоренение. В борьбе с западнорусизмом на белорусских землях Варшава использовала различные методы этнокультурной инженерии, стремясь в конечном счете к полонизации белорусского населения. По словам белорусского историка А. Загидулина, первый пункт программы польской национальной политики на белорусских землях, разработанной чиновником министерства иностранных дел Польши М. Арцишевским в 1921 г., предусматривал «проведение размежевания между белорусами-католиками и белорусами-православными… Первых надлежит ограждать от белорусизации и окружать атмосферой польской культуры. Вторых надлежит предохранять от русификации, привлекая для этого белорусские силы»[11]. Таким образом, белорусы-католики рассматривались Варшавой как «потенциальные поляки» и поэтому подлежали первоочередной и безусловной полонизации, в то время как православных белорусов предполагалось вырвать из лона общерусской культуры для создания предпосылок их последующей полонизации. Польские власти и польская католическая церковь крайне подозрительно и враждебно относились к деятельности тех католических ксендзов, которые участвовали в белорусском национальном движении или симпатизировали ему. Католические ксендзы-белорусы, «скомпрометировавшие» себя подобным образом в глазах польской администрации, преследовались, часто лишались своих приходов и высылались за пределы белорусских земель. По справедливому замечанию польского историка из г. Белосток Е. Мироновича, «государственную власть раздражало само присутствие белорусского элемента в католическом костеле. Во время санации власти не допускали самой возможности появления белорусского движения в костеле…»[12]

***

Поскольку общерусская идентичность среди белорусского населения была теснейшим образом связана с православием, традиционно воспринимавшимся белорусами как «русская вера», польские власти активно использовали конфессиональный фактор для ослабления русского самосознания православных белорусов и создания предпосылок для их последующей полонизации.

Несмотря на негативно-враждебное отношение к православной церкви со стороны польских властей, воспринимавших ее как наследие Российской империи и «реликт времен разделов Речи Посполитой»[13], Варшава, руководствуясь прагматическими соображениями, энергично стремилась не только ослабить православную церковь путем ревиндикаций и искусственного сокращения числа приходов, но и использовать ее в качестве инструмента в своей этнокультурной политике. Это, в частности, нашло свое выражение в «подчинении структур православной церкви государственному аппарату и в стремлении использовать ее для ассимиляции непольского населения восточных «кресов»[14]. Именно эти соображения определяли политику Варшавы, направленную на провозглашение автокефалии православной церкви в Польше в 1925 г., что было негативно воспринято православным населением и большинством православного духовенства[15], и на ее последующую полонизацию, активно проводимую в 1930-е годы. Насильственное навязывание автокефалии большинству противившегося ей духовенства и прихожан со стороны Варшавы было открытым нарушением статьи VII Рижского договора, которая содержала обязательство сторон «ни прямо, ни косвенно не вмешиваться в дело, касающееся устройства и жизни церкви и религиозных обществ, находящихся на территории другой страны»[16].

С самого начала политика полонизации православной церкви и ее прихожан отличалась системностью и последовательностью; при этом инициатива полонизационных акций часто исходила от руководства восточных воеводств Второй Речи Посполитой. Так, 20 января 1930 г. полесский воевода в своем обращении к старостам Полесского воеводства потребовал от них «строгого соблюдения правил польского написания имен православного населения», до этого указывавшихся в соответствии с правилами русского языка. К документу прилагался список церковнославянских имен в переводе на польский язык, одобренный Православной консисторией[17]. В соответствии с данным списком, имя «Аввакумъ» должно было указываться как «Abbakum», имя «Авдiй» как «Abdjusz», имя «Авксентiй» как «Auksentjusz» и т.д.[18] В очередном обращении к старостам 15 мая 1933 г. полесский воевода напоминал о данном распоряжении и требовал его неукоснительного соблюдения при указании имен в метриках и выписках из метрик, выдаваемых православным духовенством. В документе подчеркивалось, что «метрики и выписки из них обязаны быть исключительно на польском языке. Духовенство обязано строго соблюдать правила указания православных имен в польском написании. Документы, содержащие имена, указанные с нарушением правил их польского написания, приниматься не будут»[19]. Документ аналогичного содержания был издан позднее и новогрудским воеводой, который в инструкции старостам Новогрудского воеводства от 24 мая 1934 г. требовал от них обеспечить «запись актов гражданского состояния исключительно на государственном языке. Главы православных приходов обязаны также обеспечить соблюдение чистоты польского языка особенно при записи имен непольского происхождения… Виновные в несоблюдении данной инструкции будут привлечены к дисциплинарной ответственности…»[20]С середины 1930-х годов реализация механизма полонизации православной церкви переходит на более высокий организационный уровень, поскольку этот вопрос стал предметом внимания польского правительства.

Созданный в 1935 г. Комитет по национальным вопросам при Совете министров Польши на своем заседании в декабре 1935 г. принял решение о том, что «православная церковь должна стать инструментом для распространения польской культуры на восточных землях»[21]. Для реализации данной цели было запланировано ликвидировать православные духовные семинарии в Вильно и Кременце и перевести подготовку православного духовенства в Варшаву; ввести польский язык в церковное делопроизводство, проповеди и преподавание религии; организовать издание церковной литературы на польском языке и перевести православную церковь с юлианского на григорианский календарь[22]. С ликвидацией православных духовных семинарий в Вильно и Кременце и с переносом центров подготовки православного духовенства в Варшаву, где главную роль в этом процессе играл факультет богословия Варшавского университета с преподаванием на польском языке, начинает распространяться практика проповедей на польском языке в православных храмах, активно поддерживаемая властями. В 1935 г. в г. Белосток при поддержке местных властей было создано «Общество православных поляков имени Пилсудского», которое развернуло энергичную деятельность, направленную на полонизацию православных церковных служб. Аналогичная организация под названием «Дом православных поляков имени Стефана Батория» была создана и в Гродно[23]. Процесс полонизации православной церкви в Польше был окончательно институализирован с созданием в декабре 1938 г. в Гродно польского Научно-издательского православного института, призванного «распространять среди населения Западной Беларуси идею православия как польской государственной религии»[24]. Содействовать достижению данной цели должен был издававшийся институтом ежемесячный журнал на польском языке «Православный обзор» (Przeglad Prawosławny). Хотя кампания полонизации православной церкви и введение польского языка в церковные службы встречали сопротивление и неприятие верующих и части духовенства старшего поколения, они были поддержаны многими молодыми представителями православного духовенства – выпускниками Варшавского университета, которые активно использовали польский язык в проповедях. В отличие от властей Российской империи, попытка которых ввести русский язык в дополнительные католические богослужения в Северо-Западном крае для белорусов-католиков во второй половине XIX в. потерпела неудачу по причине «непоследовательности обрусительной политики правительства»[25], кампания польских властей по полонизации православной церкви в Польше в 1930-е годы в целом достигла некоторых успехов в силу своей системности, наступательности и последовательности, вытекавших из их уверенности в собственном цивилизационном превосходстве.

Однако, несмотря на столь масштабные меры, призванные лишить православную церковь её традиционной роли защитника общерусской идентичности и превратить её в инструмент полонизации белорусов, значительная часть православного духовенства оставалась оплотом русского самосознания на белорусских землях. Примечательно в этой связи, что в отчете референта отдела общественной безопасности Полесского воеводского управления от 29 января 1933 г. православные священники, причем в основном местные уроженцы, указывались как наиболее активные деятели русского движения в ряде поветов Полесья. Особую озабоченность референта общественной безопасности Полесского воеводства вызвало то обстоятельство, что православные священники в г. Давид-городок развернули энергичную деятельность во время переписи 1931 г., «призывая население указывать русский язык в качестве родного»[26].

Свое разочарование православной церковью как возможным инструментом полонизации белорусов выразил на совещании воевод северо-восточных воеводств Польши в г. Гродно 24 апреля 1937 г. полесский воевода Де Траммекур, весьма эмоционально назвавший православных священников «паскудным» и «негативным элементом», ведущим пропаганду «в российском духе», и заявивший, что «необходимо отнять у попа возможность оказывать нежелательное влияние на верующих»[27]. Тем самым один из высокопоставленных польских политиков в конце межвоенного периода был вынужден признать, что вопреки широкомасштабным преобразованиям православной церкви в Польше, призванным превратить ее в орудие полонизации православного непольского населения, православная церковь сохраняла свою традиционную роль защитника русской идентичности и культуры.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий