«Здравствуйте, я — сын лесбиянки»

Дети и родители

Дмитрий Пашинский поговорил с тремя молодыми людьми, которые выросли в семьях геев и лесбиянок

Антон

Антон родился на Северном Урале, в промышленном центре, зажатом в кольце гигантских заводов. Он сам называет свою родину «городом без души». Из достопримечательностей — танковый музей и храм, когда-то построенный на деньги местных криминальных авторитетов, ныне обитателей городского кладбища. C юности Антон стремился поскорее вырваться оттуда, поскорее избавиться от выбора «между станком и стаканом». Одним из способов вырваться стал спорт. С хоккеем были связаны все мечты и надежды Антона. Но некоторое время назад ему пришлось уйти из команды. По одной-единственной причине: отец Антона — гей.

— Ты долго скрывал ото всех, что у тебя двое пап?

— У меня никогда не было «двоих пап». Вадим — просто чувак, с которым мы рубимся в «ФИФУ». Он спит с моим отцом.

— А сколько чуваку лет?

— Сорок вроде. Как и отцу.

— Ты живешь с ними?

— Раньше жил. Сейчас с девушкой снимаем.

— Она в курсе, что ты из гей-семьи?

Вопроса Антон не слышит, он засмотрелся на плазму за моей спиной. Мы сидим в баре, ничем не примечательном.

— Чего? Да…

— Кто играет?

— «Трактор» — «Ак Барс». Повтор.

— А как в команде обо всем узнали?

— Сам проболтался. Мы смотрели на сборах какой-то фильм. Там два мужика целуются. И кто-то из парней сказал типа «педерасты — нелюди, их надо убивать».

— А ты?

— За что, говорю, убивать? Тебя волнует, кто чем в спальне занят? Слово за слово — в замес. Потом одного от крови мыть пошли, меня спрашивают: чего п∗доров защищаешь? А у меня батя — п∗дор. А я ж не знал, что сам подставлюсь. Вон у Свята батя в 90-е героином барыжил, и весь город об этом знает. Его ж никто барыгой не считает, нет.

— И где теперь его батя? Сидит?

— В монастырь ушел тем летом. Есть у нас такой для неизлечимых. Он иконы пишет. Хорошо, говорят. Я даже знакомую просил на игры и тренировки приходить как моя девушка.

— Зачем?

— Чтоб педерастом в глазах остальных не выглядеть, носителем СПИДа и всякой дряни. Ни драки, ни разговоры не помогали.

— Долго шла травля?

— Полгода где-то. Не то чтобы травля… Я был просто…

— Изгоем?

— Типа того. Прокаженным. На тренировки стал раньше приходить, уезжать позже, лишь бы с командой не пересекаться. Не слышать в душевой этих дурацких шуток про «уронил мыло». Они возникали постоянно. Особенно перед матчами. Сидим в раздевалке. Полчаса до игры: «Твои-то петухи пришли за тебя болеть? А, Тох?!». Ну, я его клюшкой ударил прямо по роже. И если бы меня не оттащили, не знаю, убил бы. Стремно промолчать было, знаешь.

— Тебя не выгнали после этого?

— Нет, перевели в резерв, банку на скамейке греть. А затем я «покуривать начал». Так у нас говорят, когда теряешь форму — мешок на льду.

— Разве тренер не мог вмешаться? Помочь тебе?

— А ему-то что? У него на все одна отговорка — «умей ставить себя в коллективе». Ты еще спроси, почему я родителям не пожаловался. Хотя отец рвался поговорить с ними. Смешно бы вышло.

— Почему?

— Да его бы на х∗й послали, и все! Ты наших парней не видел. Что бы он им сказал?! Так вот, вскоре после этого случая нас ждал выездной турнир. На нем мне бы по-любому отомстили.

— Избили бы?

— Ну не в открытую, конечно. У нас наказывают так: прижимают на скорости к бортику или клюшкой наотмашь по ногам. Главное, момент игровой поймать. В общем, ехать мне было нельзя. Вынесли бы. И я решил больным прикинуться. Пришел к врачу: «Пал Иваныч, колени ноют, дай отгул». Он меня осмотрел: «Полностью здоров, сачок. Собирай сумку!». Тогда я решил по правде травмировать себя, но влегкую. Коньки расшнуровал и давай кругами ездить, пока ступню не подвернул.

Твои-то петухи пришли за тебя болеть? А, Тох?!

— Больно по ощущениям?

— Да обычный вывих. Такие с каждой игры уносишь и даже внимания не обращаешь. Короче, это называется перелом предплюсневой кости. На восстановление ушли бы годы, а возраст у меня был уже ветеранским: фактически — 22, по документам — 20. Нам часто рисуют дату рождения, чтоб играли дольше. Не только нам. Это вообще в порядке вещей в профессиональном спорте.

— Неужели другого выхода не было?

— Согласен, нелепо вышло. А знаешь, я даже рад. Не факт, что меня подписали бы еще на год. А так вроде ушел не по трусости, а по травме.

— И чем ты теперь занимаешься?

— Тренером работаю, детским. В другой город переехал.

— В Москву?

— Нет, здесь я проездом. В Екатеринбург.

— На отца зла не держишь?

— Давно уж смирился. Вот раньше я был как большинство.

— Сколько тебе было, когда родители развелись?

— 14.

— Мама тяжело переживала развод?

— Очень. Даже не сам развод, а измену. Город у нас маленький, и от знакомых ничего не скрыть. Говорили, что это за баба такая, от которой мужик к мужику сбежал. Так-то батя всегда геем был. Скрывал просто. А с ней ради ребенка сошелся, сына хотел. Все это у матери в алкоголизм выплеснулось. Несколько раз ее клали в клинику, но бесполезно. И отец забрал меня к себе. Уже несколько лет он жил с Вадимом. Они в интернете познакомились.

— У Вадима есть дети?

— Да, дочка.

— Общаетесь с ней?

— Не, она припиз∗нутая какая-то. На таблетках торчит. Я ее пару раз в жизни видел.

— А что ты почувствовал, узнав о гомосексуальности отца?

— Поначалу стыд, отвращение. Я даже думать об этом боялся. А уж рассказать кому… Во дворе врал: мол батя с братом живет. В школе — молчал. Ругались мы часто. Я вообще считал это болезнью какой-то.

— Вы говорили с ним на эту тему?

— Не, жили и жили. Думаю, с возрастом я поменял свое отношение. Батя — человек очень закрытый. Оно и понятно. Сам долгое время презирал себя. С Вадимом они не раз расходились.

— Из-за тебя?

— Наверное. Но Вадим уедет — и не меняется ничего, только батя грустный ходит. А я его всегда любил. Вот и принял таким, какой он есть. Так-то тут уж ничего не поделаешь.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий