Борьба киевского духовенства за права православных в Речи Посполитой в первые годы после заключения Андрусовского мирного договора

Свято-Успенская Почаевская Лавра

В первые годы после заключения Андрусовского мирного договора в начале 1667 г. вопрос о положении православных в Речи Посполитой приобрел для православного духовенства Киева особенно важное значение. Связано это было с тем, что согласно 7-й статьи договора 15 апреля 1669 г. Киев с округой должен был перейти под власть Речи Посполитой, и не предвиделось каких/либо обстоятельств, которые могли бы этому помешать1.

Наблюдая за положением на землях, отошедших по Андрусовскому договору к Речи Посполитой, киевское духовенство стремилось выяснить, что его может ожидать после возвращения Киева в состав Польско-Литовского государства.

С формальной точки зрения все было в порядке. В 3-й статье договора предусматривалось, что «всякого чину русским людем» на землях, отошедших к Речи Посполитой, «волное имеет быть опотребление веры греческой без всякого в отправовании службы Божией затруднения»2 . Практика, однако, давала основания для опасений. Пожалуй, наиболее ярко отражает реакцию на происходящее приведенный в письме черниговского архиепископа Лазаря (Барановича) отзыв только что вернувшегося «из Литвы» Иоанникия Галятовского: «Разве... на Страшном суде страшнее будет»3 . Более сдержанно, но гораздо более конкретно сложившееся положение описано в возникшем в кругу киевского духовенства в 1669 г. сочинении «Перестрога». Здесь указывалось, что в 1669 г. в городах восточной Белоруссии (Полоцке и Витебске), уступленных по Андрусовскому договору, а также в Могилеве, Белзе, Замостье у православных церкви отобраны и переданы униатам, «а православних мещан з мест выгнано, а инших помучено, же зо всех маетностей злуплено, а инших на горло осужено»4. Все это означало, что с переходом Киева под власть Речи Посполитой православное духовенство не могло ожидать для себя ничего хорошего. Такое положение побуждало киевское духовенство добиваться решения двух важных задач: добиваться, чтобы Киев остался под русской властью; если бы по каким/то причинам это оказалось невозможно, следовало добиваться заключения нового русско/польского договора, в котором были бы сформулированы гарантии, оградившие православных в Речи Посполитой (в том числе и в Киеве) от преследований со стороны властей и католиков.

Ряд важных материалов, говорящих о том, как киевское духовенство добивалось решения этих задач, был введен в научный оборот в «Актах, относящихся к истории Южной и Западной России» (т. 8, 9). Круг этих материалов заметно расширил В. Эйнгорн в монографии, посвященной исследованию отношений православного духовенства Левобережья и русской власти в годы правления Алексея Михайловича5. Однако следует учитывать, что вопрос о положении православных в Речи Посполитой не находился в центре внимания исследователя и предложения на этот счет, исходившие из Киева, им обстоятельно не анализировались. К этому следует добавить, что исследователю остались неизвестны связанные с этой проблематикой важные тексты, вошедшие в состав сборника 70-х гг. XVII в., который составлялся для киевского полковника В. Дворецкого. Все это оправдывает новое обращение к данной теме.

В 1668 г., когда на Левобережье разразилось казацкое восстание против русской власти, киевское духовенство не могло приступить к решению сформулированных выше задач. Подходящая ситуация сложилась лишь к началу 1669 г., когда стал обсуждаться вопрос о возвращении левобережного казачества под русскую власть и о заключении нового соглашения между Россией и левобережным гетманством.

Предложения по решению первой из поставленных задач нашли отражение в 11-й статье наказа, составленного для послов левобережного гетманства, и поданного русским представителям в Москве в январе 1669 г.6 И духовенство, и Войско Запорожское настоятельно просили не отдавать Киев. В этом вопросе левобережное казачество и православное духовенство действовали совместно. При этом царя ставили в известность, что «уже на нынешнем сейме постановлено», что все православные церкви будут обращены в костелы, а мощи святых «в Полшу розно розвожены». Ничего подобного ни постановления сейма 1667 г., ни постановления конвокационного сейма 1668 г. не содержали7. Речь могла идти лишь об имевших место во время работы сеймов разговорах и планах. То, что этим разговорам была придана в наказе такая форма, говорит о стремлении найти аргумент, который сильнее всего мог воздействовать на благочестивого царя.

Для решения второй из поставленных задач в делегацию вошел посланец Лазаря (Барановича) игумен Максаковского Троицкого монастыря Иеремия (Ширкевич). Иеремия вез с собой послание к царю. Обращаясь к Алексею Михайловичу, архиепископ писал: «Киев — отчина твоя, достояние твое, аще приидет во власть ляхов гонение будет велие на православие». Из Короны и Литвы уже пишут, «яко благочестно живущие гоними суть»8. О том, что «православие наше в Короне и в Литве так угнетено, что едва сносить может», он писал 7 января 1669 г. влиятельному при дворе Симеону Полоцкому9. Высказывания архиепископа должны были подкрепить и письма от православных из Речи Посполитой, присланные архимандриту Киево-Печерского монастыря Иннокентию (Гизелю). Переводы этих писем Иеремия вручил русским представителям 21 января. Царь приказал их «перевести» и обещал свой «указ» после ознакомления с ними10.

Первое из поданных писем имело косвенное отношение к теме: неизвестный корреспондент сообщал Иннокентию (Гизелю), что хлопоты по его делам в трибунале безуспешны11. Другие письма носили иной характер. Дата (28 ноября 1668 г.) и место (Онуфриев монастырь) написания содержались лишь в одном из них12, автор которого называет себя «ревнителем православия». В письме остро выражается сожаление, что при заключении Андрусовского договора царь православных в Речи Посполитой от «наветов многих противных заступати и на розговоре остеречи не изволил». Царя просили о защите, но их обращения, а также самих посланцев, «некоторые особы до его царского величества не допустили». В результате православные, в особенности в Полоцке и Витебске, «в последнее разорение и искоренение пущены без оберегания».

Письмо содержало и важное предложение — добиться «с новым королевским величеством на розговорех» заключения соглашения, по которому за православными церковными учреждениями сохранились бы их храмы и имущества, в том числе и те, что получены были от царя и «казацкого войска». Так как этого не было сделано, то теперь «о тех местах святых и строителей позывают, и грабят, и разоряют». Следует на будущих переговорах добиваться того, чтобы подобные судебные дела больше не возбуждались.

Нетрудно дать комментарий к ситуации, которая сложилась в Восточной Белоруссии вследствие заключения Андрусовского договора. После занятия этих территорий русскими войсками в 1654–1655 гг. католические священники могли совершать службы в домах смоленских и других шляхтичей-католиков, но храмы и монастыри, католические и униатские, были закрыты, а их земли передавались православным церковным учреждениям13. Такое положение дел было использовано после Андрусовского договора, чтобы не создавая каких-либо препятствий для православного богослужения, разорить православные церковные учреждения, лишить их имущества и с помощью судебных процессов подвергнуть наказанию самих духовных лиц.

Автор этого обращения призывал принять меры, которые предотвратили бы подобные действия.

Наконец, советникам царя были переданы «Статьи народу Церкви православной Руской... зело нужные», которые следовало предложить польской стороне на будущих мирных переговорах14. Предлагались конкретные меры, которые положили бы конец таким судебным процессам. Прежде всего должно было быть признано право православных церковных учреждений на их имущество, а имущества «от унеятов и римлян забраные» должны быть возвращены «найдалей полугода». Устанавливалось, что не должны рассматриваться дела за 1647–1669 гг., иначе «жестокими винами руские убо монастыри и духовные ни во что же обратятца через езувитов и разных клеветников».

Для разбора возможных споров иного рода составитель «Статей» предлагал организовать в Киеве (очевидно, после его возвращения в Речь Посполиту) суд, в состав которого предполагалось ввести 3 человек, назначенных монархом, а также по 3 члена от киевской митрополии, Войска Запорожского и «из головнейших мест украинских». Судьи эти должны были назначаться на год, в крайнем случае, на 2. Если бы такой суд создать не удалось, составитель «Статей» предложил для рассмотрения дел, касавшихся «духовных и казацких особ руских», устроить суд в Короне, «в одном месце» — в Люблине, или во Львове, или в Слуцке, а в Великом княжестве Литовском — в Вильно.

Суд, очевидно, должен был формироваться аналогичным образом, а судьи при этом наделялись особыми полномочиями, их решения не могли пересматривать ни сейм, ни трибуналы. По сравнению с этим, главным, с точки зрения составителя «Статей», вопросом, другим сюжетам уделялось гораздо меньше внимания. Говорилось, чтобы разные тяготы накладывались на имения православной Церкви «без отягощения и знищения», чтобы православным была обеспечена свобода сношений с Константинопольским Патриархом «в делах их духовных».

Особенностью этих текстов является их полная анонимность, отсутствует даже какое-либо вступительное обращение к Гизелю, который прислал данные письма к Барановичу. Не исключено, что перед нами тексты, выработанные в кругу киевского духовенства при размышлении над приходившими из Речи Посполитой известиями.

Каким же было отношение к сделанным предложениям московских правящих кругов? Понятно, что в центре внимания оказался вопрос о судьбе Киева. 22 января думный дьяк Д. М. Башмаков записал первые предложения по этому вопросу: «о Киеве их (украинских послов.— Б. Ф.) обнадежить, что о нем, и о церквах, и о православной вере будут съезды и договоры и не так он скоро будет отдан, как Полоцк»15. Понятно, что такое решение казаков не удовлетворило, и тогда в одной из записей переговоров появился следующий текст: «А будет казаки станут упорно, чтоб ево королю не отдавать, последняя статья сказать: будет они казаки в подданстве у царского величества, будут крепки, и Киев по тому будет крепок же и не отдан»16.

интересами сторон не было противоречия: и казаки, и русские политики хотели, чтобы Киев остался в составе Русского государства. Различие состояло в том, что у русских политиков руки были связаны международными обязательствами, и им предстояло искать разного рода обоснования, чтобы не выполнять важное положение Андрусовского договора. Пока этого не произошло, русская сторона вынужденно ограничивалась неофициальными заявлениями, которые не удовлетворяли ни казаков, ни духовенство. Однако, по существу, позиции сторон оставались близкими.

Иной оказалась судьба предложений и сообщений, касавшихся положения православных в Речи Посполитой. Они явно не были приняты во внимание. Одна из причин состояла в том, что на переговорах в начале 1669 г. речь шла о соглашении между Москвой и левобережным казачеством, а переданные царю «листы» не имели к этому никакого отношения. В царской резолюции предписывалось «игумену и посланцам сказать, что в тех листех до Киева и до малороссийских городов о утеснении православные християнские веры причины никакой нет»17. Действительно, о «утеснении» православия на Левобережье в этих письмах не говорилось.

Имел значение и «анонимный» характер представленных писем. Не случайно после передачи «листов» Д. Башмакову поручалось выяснить «где Анофреевской монастырь и хто лист писал», «лист хто писал их кому писал, и сколь давно»18, но получить от украинских посланцев ответы на данные вопросы не удалось. Это вызвало в Москве подозрения относительно происхождения текстов: здесь уже имелся ряд обращений правобережного гетмана П. Дорошенко с призывом защитить православных в Речи Посполитой, но к началу 1669 г. стало ясно, что гетман — вассал султана, а цель его обращений — испортить отношения между Россией и Речью Посполитой. Привезенные «листы» могли исходить от сторонников правобережного гетмана. Так позволяет думать читающееся в речи Г. Г. Ромодановского — главы русской делегации на раде в Глухове, созванной для заключения договора между левобережным гетманством и Россией, рассуждение о том, что «тои стороны Днепра казаки и всяких чинов жители от царского величества отлучились и польскому королю поддались сами своею охотою преже Андрусовских договоров»19. «Анонимность» привезенных в Москву «листов» позволяла понимать их и таким образом. Имело значение также то, что рисуя яркие образы гонений, «листы» не сообщали о них какой-либо конкретной информации. Как увидим далее, это не являлось какой-то случайностью, но отсутствие таких сведений не давало русским представителям конкретных оснований,чтобы поднять вопрос о гонениях на будущих мирных переговорах.

Особое внимание царя привлекли читавшиеся в «листах» утверждения, что в окружении царя есть люди, которые «не доносили» до царя просьбы с Украины20. Посланцев специально спрашивали об этом и они ответили, что, по их сведениям, «листов до царского величества не доносил боярин Афона сей Лаврентьевич»21 Ордин-Нащокин — глава Малороссийского и Посольского приказов и автор Андрусовского договора. Если царь не стал обсуждать с украинскими посланцами предложения о защите православных в Речи Посполитой, это не значит, что предпринятая деятельность не имела никаких последствий. Как раз во время пребывания украинских посланцев в Москве 22 января 1669 г. состоялось заседание Боярской думы, на котором Ордин-Нащокин подвергся резкой критике. В частности, речь шла о том, что Андрусовский договор не обеспечил права православных в Речи Посполитой («о восточной церкве нераденье»)22.

1 Полное собрание законов Российской империи. Т. 1. СПб., 1830. С. 660.
2 Там же. № 398. С. 659.
3 Письма Преосвященного Лазаря Барановича. Чернигов, 1856. № 43. С. 51.
4 Мицик Ю. А. Перший український iсторико/полiтичний трактат // Український iсторичний журнал, 1991. № 5. С. 138.
5 Эйнгорн В. Очерки из истории Малороссии в XVII в. Т. 1 (О сношениях малороссийского духовенства с московским правительством в царствование Алексея Михайловича), М., 1899.
6 Акты, относящиеся к истории южной и западной России (далее — АЮЗР). Т. 8, СПб., 1875.№ 9. С. 23.
7 См.: Беднов В. А. Православная церковь в Польше и Литве (по Volumina Legum). Минск,2002. С. 263–266.
8 Письма... № 51. С. 61.
9 Там же. № 55. С. 65.
10 РГАДА, ф. 229 (Малороссийский приказ), оп. 1, № 12, л. 126–127; оп. 2, кн. 3, л. 16 об.
11 Там же, оп. 2, кн. 3, л. 16 об. и след.
12 Его публикацию см.: АЮЗР. Т. 8. № 1. С. 1–2. Возможно, текст был написан в обители, тесно связанной с Львовским братством.
13 Мальцев А. Н. Россия и Белоруссия в середине XVII века. М., 1974. С. 159–162.
14 АЮЗР. Т. 8. № 1. С. 3–6.
15 РГАДА, ф. 229, оп. 2, кн. 3, л. 57.
16 Там же, оп. 1, № 12, л. 167.
17 Там же, оп. 1, № 12, л. 279 об.
18 Там же, оп. 2, кн. 3, л. 57.
19 РГАДА, ф. 229, оп. 2, кн. 3, л. 234 об.
20 См. в пометах Д. Башмакова: «спросить посланцев, хто листов до его царского величества не доносил» (Там же, л. 57).
21 Там же, л. 60 об.
22 Флоря Б. Н. Внешнеполитическая программа А. Л. Ордина/Нащокина и попытки ее осуществления. М., 2013. С. 436–437.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий