Что христиане называют чудесами и можно ли просить их у Бога

Протоиерей Павел Великанов

Святой Августин, епископ Иппонийский

Блаженный Августин заметил: читая Евангелие, мы признаем безусловным чудом преумножение хлебов, но не меньшее чудо — и само произрастание хлеба. Ведь и первое, и второе — от Бога, причем в равной степени. И вообще, всё в жизни устроено Богом — и хлеб, и земля, и вода… В этом смысле слово «чудо» описывает просто присутствие Бога в жизни человека.


Получается, «чудо» в узко привычном понимании — как необъяснимое нарушение порядка вещей — это слово из лексикона атеистов? Ведь в том, что Бог по Своему усмотрению «порядком вещей» управляет, ничего необъяснимого нет.
И значит, следующий логический шаг: «чуда» вовсе не существует, потому что присутствие Бога в нашей жизни — это самое нормальное, что человеку от сотворения мира уготовано? Но какими словами тогда говорить о чуде Воскресения Христова? Об этом — наша беседа с протоиереем Павлом Великановым, кандидатом богословия, настоятелем Пятницкого подворья Троице-Сергиевой Лавры в Сергиевом Посаде.

Признак слабости

— Отец Павел, уместно ли в принципе говорить о воскресении Христа как о чуде?

— А с какой точки зрения мы смотрим? С точки зрения человека, который привык, что все люди умирают и это нормально? Или с точки зрения Бога, Который не создавал нас для смерти?
Церковь — не фабрика чудес. И центральное событие церковной жизни человека — Таинство Евхаристии, которое под формальные критерии чуда подошло бы: были хлеб и вино, а стали Плоть и Кровь Христа — мы чудом тем не менее не называем. А почему? Во-первых, это то, что совершается по расписанию, а значит, целиком и полностью зависит от воли тех людей, которые в совершении «чуда» участвуют. А во-вторых — и это главное — видимым образом при Евхаристии абсолютно ничего не происходит. Все остается прежним: хлеб и вино на вкус, запах и цвет остаются хлебом и вином. И в то же время мы чувствуем, что по расписанию и без особых внешних примет происходит самое значимое и самое великое событие в жизни любого человека. Возникает вопрос: почему все именно так? Ведь как было бы здорово, если бы в момент, предшествующий пресуществлению Святых Даров, храм начинал бы трястись мелкой дрожью, появлялись бы какие-то всполохи и молнии, начинали бы звучать нездешние голоса, на всех нападал бы священный трепет и все понимали бы, что творится что-то, требующее к себе особого отношения. Как было бы эффектно! Но ничего такого не происходит. Причем не только у простых священников, но и у святых. Известны лишь единичные случаи, когда совершение Евхаристии святыми сопровождалось какими-то явными чудесными свидетельствами (например, когда причащался преподобный Сергий Радонежский, сослужившие с ним видели, как в потир сходил небесный огонь), но в остальном — совершенно обычная история.

Мне кажется, в такой «обычности» есть очень глубокий и очень простой смысл: для Бога жизнь, которую мы проживаем, — такая кособокая, наполненная человеческой неправдой, грехами, страстями и так далее — имеет огромную ценность. Возможно, гораздо большую, чем для нас самих. И только в ситуациях, когда по-другому невозможно, Господь допускает чудо как экстренное, ненормальное вмешательство в эту жизнь.

И если с этой точки зрения посмотреть на воскресение Христа, то оно никакое не чудо. Это то, что было в Божественном замысле с самого начала. Протопоп Аввакум пишет о предвечном совете Святой Троицы, где Бог-Сын спрашивает Бога-Отца, стоит ли творить этот мир, если ради него придется умирать. Отец Павел Флоренский пишет, что весь мир сотворен Крестом, что Крест — принцип бытия всего сущего. Но тут мы должны четко понимать, что не просто Крест лежит в основе мира, но Крест ради воскресения. И если с нашей точки зрения, как падших людей, воскресение Христово — это чудо как что-то ненормальное, то с точки зрения Бога, Воскресение — это единственное нормальное, единственное правильное, что было уготовано человеку. Это путь, задуманный Богом для каждого из нас.

— Как Вам кажется, у человека есть право на чудо?

— Право-то у человека, конечно, есть. Но это не признак его силы и возможностей. Это признак его слабости и немощи. Если он требует чуда, значит, у него серьезные проблемы — не в материальной плоскости, а в отношениях с Богом. Если без этого чуда человек уперся в тупик и дальше никуда не может двинуться, значит, есть проблема внутреннего поиска своего места в Божьем мире.
Помните евангельский сюжет об отце, который привел ко Христу своего бесноватого сына?

…Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне. И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену. И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался, как мертвый, так что многие говорили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал… (Мк 9:17–27).

Если бы у отца не было проблем с верой, ему не надо было бы кричать: «Верую, Господи, помоги моему неверию!» Мы видим, что для отца принципиально важно то, что острый жизненный кризис дает шанс прорваться сквозь оболочку собственного неверия. Иначе вся жизнь его превращается в сплошное мучение. Сын страдает — и отец никакого смысла в этом страдании не видит. А когда бессмысленно — тогда мучительно.

Помните у Тургенева рассказ «Живые мощи» — про женщину, которая много лет лежит без движения и все никак не умирает. Помещик предлагает перевезти ее с хутора в больницу, где ей помогут. Она сначала колеблется, а потом все-таки решает: нет, не надо. В этом немощном состоянии она обретает реальную, для нее самой ощутимую духовную пользу. Эта немощь ей нужна. Она, возможно, несчастнейшая из всех людей на земле, но не молит Бога о чуде исцеления, хотя, казалось бы, Сам Бог велел, простите за каламбур. Почему?
Безумная она, что ли? Отнюдь. Она сильная. И сила ее в том, что она не хочет своей волей вторгаться в волю Божию, она не хочет свое желание противопоставлять тому замыслу, который есть у Бога о ней самой. Она просто со смирением, с верой, с преданностью вверяет себя в руки Божии — и пусть Он лепит из нее то, что Он хочет, а не то, что хочет она, как бы больно и тяжело ей ни было.

Словом, право на чудо у нас, конечно же, есть. Но не чуда мы должны просить у Бога. У святителя Игнатия (Брянчанинова) есть произведение «О чудесах Христовых». В нем очень правильно расставлены акценты: смысл чуда — не в самом факте совершения чуда, а в том, чтобы подтолкнуть к Богу тех, кто не смог бы иначе в Него уверовать. Поэтому во времена первых христиан чудеса были нужны не верующим, а неверующим. Чудо — ступенька, которую нужно перешагнуть, чтобы подняться выше.

При этом чудо никогда не бывает стопроцентно неопровержимым. Даже в самом явном и «необъяснимом» чуде Господь все равно оставляет человеку возможность — лазейку — сохранить свое неверие. Я вправе решить: да, то, что я вижу, — нарушение законов природы, но могу предположить, что через сто-двести лет ученые это объяснят. Господь дает нам такую возможность, и в этом проявляется Его огромная милость и любовь. Он человека не насилует и силком в Царство Небесное не тащит. Поэтому чудо — это лишь повод добровольно и свободно обратиться к Богу. Но именно добровольно и свободно. Господь может окружить нас чудесами и обстоятельствами, которые будут цеплять, вдохновлять, будоражить, но увидеть за всем этим Бога и сделать шаг ему навстречу — зависит только от нас. Святитель Климент Александрийский называет Бога величайшим педагогом. Мы вправе добавить, что Он еще и деликатнейший педагог. Он не творит чудо, чтобы припереть человека к стенке и сказать: «Видишь? А теперь быстро поверил в Бога!» Нет, диктата чуда не существует.

— Идти к Богу, не реагируя на чудеса или не придавая им значения, — это ведь, наверное, достаточно высокая духовная планка, до которой нужно еще дорасти…

— На мой взгляд, это единственно нормальная духовная планка, на которой могут находиться отношения человека и Бога.

Одна журналистка рассказала мне совершенно удивительную историю. Она писала репортаж о принесении в Москву Пояса Богородицы, стояла в многочасовой очереди и имела возможность понаблюдать, что происходит с людьми: как меняется их мотивация и ощущения по мере того, как они в этой очереди стоят. И оказывается — потрясающая вещь! — через три-четыре часа стояния в людях происходит какое-то качественное изменение. Изначально они приходили с вполне житейскими «запросами», причем едва ли не каждый второй, что любопытно, собирался просить об успешной учебе детей. Среди других «запросов» были здоровье и семейное благополучие. Но через три-четыре часа их концентрация на личных эгоистических «запросах» к Богу уступала месту чему-то новому. Люди начинали ощущать себя не разрозненным собранием отчужденных личностей, а единым цельным организмом. Очередь обретала внутреннюю целостность.

Я слушал эту журналистку и думал, что это именно то, чего нам катастрофически не хватает в приходской жизни. Ведь для людей в очереди это, метафорически говоря, и было литургией — общим делом. Через три-четыре часа стояния они преобразились в совершенно новую общность. И когда подходили к Поясу, они испытывали счастье и радость не оттого, что получили ответы на свои просьбы, а оттого, что внутри у них родилось какое-то новое состояние, а все второстепенное отсеялось само собой. Это новое вышло на первый план и стало тем, ради чего вообще стоило приходить и стоять в очереди.

Здесь для меня скрыта некая глубинная правда. Бог не запрещает нам молиться и просить Его о чем-то, выстраивать свое представление о том, что нам сейчас потребно. Но в конечном итоге все это ради того, что прийти именно к Нему. Наши просьбы должны Им начинаться и Им заканчиваться.

Пирожное и свобода

— Вы строго относитесь к чудесам, но наверняка они случались и с Вами. Как вы их воспринимали?
— Я получал чудеса как дар, о котором не просил. Когда я был еще совсем молодым преподавателем, финансово все было достаточно сложно. Мы с матушкой поселились в свежевыстроенном доме, в нем не было ни отопления, ни удобств. И тут появилась возможность провести газ. Оказалось, чтобы это сделать, я должен был заплатить две тысячи долларов соседу только за то, чтобы он дал согласие. Таких денег взять было неоткуда. Ситуация тупиковая. В это же время меня пригласили в составе небольшой делегации в командировку в одну из Поместных Православных Церквей. И вот когда мы уже уезжали, мне неожиданно вручили конверт — просто как жест доброй воли со стороны хозяев. У меня даже в мыслях не было, что за поездку заплатят хоть что-то. Разворачиваю конверт в номере гостиницы — а там ровно две тысячи долларов… Мне трудно передать, что я почувствовал в тот момент… Кажется, я очень точно понял ощущения апостола Петра, когда он всю ночь ловил рыбу, ничего не поймал, а наутро Христос велел снова закинуть сети — и рыбаки наловили столько рыбы, что две лодки стали тонуть под ее тяжестью. И как повествует Евангелие, Петр закричал: Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Потому что ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных… (Лк 5:8–9). Такой же ужас напал на меня! От неверия. От того, что ты до этого момента жил и не замечал, что существуешь в пространстве постоянной Божьей милости, и оттого такие явные и «чудесные» ее проявления ввергают тебя в шок. Как мог ты раньше не задумываться и не верить, что Господь настолько близко, что для Него наши житейские сложности имеют архиважное значение — не меньшее, чем для нас самих.

Другое чудо связано с моей ныне уже покойной супругой, которая четыре года боролась с тяжелой онкологической болезнью. Опухоль стабильно вырастала в два раза за месяц, но в какой-то момент рост вдруг остановился. Никто не мог понять почему. Врач сказал нам: «Не знаю, что вы делали, но, пожалуйста, продолжайте делать то же самое. Потому что это явное чудо». И вот два-три месяца опухоль не росла. А потом — снова стала увеличиваться. Что это было? С медицинской точки зрения никто объяснить не мог. Но для меня это стало прямым свидетельством Божьего присутствия в нашей жизни. Господь показал, что Он здесь и Он — хозяин ситуации. Если Ему надо, если он считает это нужным и правильным, Он может остановить рост опухоли. Если Он этого не делает, значит, есть на то Его воля — и нельзя лезть поперек. Я воспринял это именно так. Кто я такой, чтобы идти против Бога?
Конечно же, мы молились. Как сказал мне один архиерей, «за Вашу матушку половина Русской Православной Церкви молится». И у меня нет никаких сомнений, что только благодаря этим молитвам она умерла не через месяц после постановки диагноза, а через четыре года. Но молиться — это ведь не то же самое, что сказать: «Господи, пусть будет либо по-моему, либо никак!» Или втиснуть всю свою жизнь в эту молитву: мол, Господи, если не будет так, как я прошу, я Тебе назло с места не сойду и умру в этом подвиге. Что я — умнее Бога?
Молитва за ближнего — это подлинное проявление любви. И тут возникает очень тонкий момент. Что значит любовь к человеку? Если я люблю, чего я — прежде всего — ему желаю? Спасения. А что, если эта болезнь, по Божьему замыслу, — единственный правильный путь, чтобы человек спасся. И что — я должен встать и сказать: «Нет, Господи, обожди, мне жена нужна»?

— Кроме смирения в духовной жизни существует еще и дерзновение. Есть известная евангельская максима: «Стучите, и отворят вам». Как Вы ее понимаете?

— Стучите — и вам действительно отворят. Но увидеть за дверью вы можете совершенно не то, что предполагали. Бог — это не мальчик на побегушках, который спешит исполнять ваши поручения. Да, Он отворит дверь, в которую вы стучитесь — в знак того, что вас слышат, с вами общаются, на вас реагируют, у вас с Богом — отношения.

Это очень тонкий момент. Потому что, с одной стороны, есть то, о чем я сказал. Но с другой, Богу интересно смотреть, что человек просит. Как любому отцу очень интересно наблюдать за своими детьми. Мне, например, интересно смотреть, как меняются приоритеты и предпочтения моих детей, как идет внутренний рост. И разумный родитель вряд ли станет навязывать ребенку свое мнение: «Ты должен стать хорошим юристом!» Точно так же и Богу интересно, что человек выберет.

И тут уже возникает коллизия: как сочетается человеческая свобода и Божественное провидение? На одном конце — идея свободной воли человека, а на другом — то, что, по словам апостола Павла, мы пленяем всякое помышление в послушание Христу (2 Кор 10:5). С одной стороны, у Бога о каждом из нас есть план. С другой, если мы сами ничего не выбираем, если нам ничего не надо, если у нас сформировалось стойкое хроническое безразличие ко всему, что происходит, — значит, нас просто нет. Мы становимся людьми по мере выбора своих предпочтений, по мере этого ежедневного и даже ежесекундного выбора. Из любой ситуации вывернуть к добру или ко злу. До последнего предсмертного момента человек совершает выбор. Забери у нас возможность выбирать — и у нас не окажется постоянного тренажера для души, для сердца, для мозга, для воли. И в то же время, как ты ни выбирай, как ни изменяй свой путь, Господь все равно лучше тебя знает, что тебе надо и каким путем, в каком амплуа, в каком статусе тебе нужно идти. Более того, даже если ты выбираешь неправильный путь, Бог все равно сделает так, чтобы в конечном итоге этот путь оказался именно таким, каким Господь считает нужным тебя провести.

И как после всего этого язык повернется просить о чуде?

— А что в этом такого неправильного?

— Вот живешь ты с Богом и ощущаешь, что Господь — вот здесь, на кончиках пальцев, в каждой мелочи, в каждой секунде, все Им пропитано, и все, что с тобой происходит, непрестанно свидетельствует о Его попечении, Его любви, Его заботе… Неужели этого недостаточно и нам нужно еще какое-то чудо?

Вообразите себе семью, где ребенок страдает тяжелым заболеванием пищеварительной системы, и родители всю жизнь тратят на то, чтобы кормить ребенка именно теми продуктами, которые позволят ему жить и выздороветь. Ребенок это понимает, но вдруг говорит: «Хочу пирожное. Смертельно хочу! Что хотите, делайте — но дайте мне пирожное». Родители, конечно, могут дать ему это пирожное и при этом предвидеть, что ребенку станет сильно хуже и придется еще больше вкладывать сил, времени и денег, чтобы нейтрализовать этот результат исполнения свободной воли человека. Но ведь каким же несмышленым надо быть, чтобы от родителей в такой ситуации требовать пирожного! Нужно жить в абсолютно своем непроницаемом мире, не видеть попечения родителей, не видеть собственной болезни и считать, что вся жизнь крутится вокруг тебя одного. Возможно, я глубоко ошибаюсь, но требования чуда у Бога кажется мне чем-то подобным.

У преподобного Исаака Сирина встречается такая мысль, что только по немощи ума человеческого Бог заповедал нам просить у Него хлеба насущного, а тем, кто «совершенны ведением и здравы душой», Христос говорит: Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам… (Мф 6:33). Эта мысль в свое время меня просто перевернула. Ведь действительно, какой смысл просить что-либо у Бога, когда мы и так живем в пространстве постоянного Божьего попечения.

— Так что же — у Бога вообще ничего просить не надо? А если тяжелая ситуация? Вы ведь сами рассказали, что молились о выздоровлении супруги…

— Конечно, молился! Но тут я всегда вспоминаю мысль митрополита Сурожского Антония, которую встретил в одной из его проповедей: дескать, у меня с Богом такая договоренность — я ничего не прошу для себя, но прошу для других. Конечно, Господь хочет, чтобы мы молились и просили о близких, потому что это — проявление нашей любви.

Но тут есть и другой интересный момент. Нельзя молитву понимать только как запрос. Запрос к Богу — это всего лишь определенная разновидность молитвы и далеко не самая совершенная. Смысл молитвы — в общении человека с Богом. Может показаться, что святые отцы и  подвижники благочестия не молились вовсе: не вставали на молитву, не просили Бога о том-то и о том-то. Просто вся их жизнь — каждая секунда — и так была хождением перед Богом. Они ни на мгновение не выпускали Бога из своего сердца и своего сознания — это и была их молитва, естественная, как дыхание. Точно так же, как любящим супругам не нужно постоянно признаваться друг другу в любви. Они просто живут вместе — и их поступки, их невыраженные мысли и слова, весь ритм их жизни отражают их любовь.

Поэтому молитва — повторюсь — не запрос. Молитва — это в идеале принесение себя целиком в жертву Богу. Вот есть монах-затворник — казалось бы, какая от него польза для мира? Принято считать, что у него нужно просить, чтобы о нас помолился, потому что он, дескать, ближе к Богу и у него «рычагов воздействия» больше. Может, оно и так, но смысл его затворничества — совсем в другом. Он угождает Богу тем, что постоянно находится в состоянии, образно говоря, максимальной «синхронизации» с Ним, и оказывает неоценимую услугу всем людям вообще тем фактом, что в нашем земном мире — в этом царстве хаоса и греха, где все идет совсем не так, как Бог хочет, и идет не потому, что Он так задумал, а потому, что есть мы и с нами, такими уродцами, ничего не поделаешь, хотя и уничтожить нас нельзя, потому что мы еще не совсем безнадежны, — словом, в этом царстве беспорядка вдруг образуется островок, где все идет так, как Господом было для человека задумано. Молитва монаха-затворника — это своего рода представительство, реально дипломатическая миссия перед Богом.

Любопытно еще оценить интенсивность этой молитвы. Среди людей, с которыми мне доводилось общаться и которые для меня в той или иной мере олицетворяют святость, я ни разу не встречал такого, чтобы в какой-то тяжелой ситуации они, пытаясь чего-то у Бога выпросить, меняли ритм своей жизни — грубо говоря, решали: «Вот сейчас надо добавить столько земных поклонов в день и настолько-то увеличить молитвенное правило, и тогда все станет хорошо». Не было такого… И я не могу упрекнуть этих людей в безразличии или холодности. Также не могу сказать, что им не хватает силы воли или не позволяет загрузка. И в этом, мне кажется, есть какая-то очень серьезная, глубинная правда. Когда человек уже живет в некоем приближении к идеалу, когда служит и молится каждый день и больше уже физически не смог бы — в этом есть доверие Богу. Ежедневно жить так, как заповедано, гораздо важнее, чем провоцировать Бога «чудесным образом» вторгаться в нашу жизнь.

Все в порядке!

— Если мы чувствуем, что Бог проявляется во всем, в каждом движении жизни, нет ли здесь опасности впасть в этакое «блаженное спокойствие» — все уже хорошо, Господь рядом. Где тогда место для внутреннего напряжения, для работы над собой?

— Когда человек успокаивается, это прекрасно. Я не вижу ничего ненормального и противоречивого в том, что человек успокаивается. Находиться в мире с самим собой — это единственно правильно состояние. Возможность достичь внутреннего покоя, внутренней тишины — то, что в православной традиции называется «исихией» — это и отличает верующего от неверующего. Это базовая уверенность, что все в порядке. Тебя может скручивать от страстей, от гнева, от похоти — но это остается на поверхности. А в душе есть глубина, куда ты можешь в любой момент заглянуть и увериться, что мир — гармоничен. Потому что глубина — это Бог, это Церковь, это Христос, Который тебя уже спас. И все это неподвластно земным катаклизмам. Это больше них.

Фото Pat Ronan

Но Вы спросили о том, не превращается ли человек, который ощущает реальное Божие присутствие здесь и сейчас, в бездеятельного, безвластного, бессильного «пофигиста». Нет, ничего подобного. Наоборот, только тогда, когда человек понимает предельную значимость каждого момента своей жизни и всего того материального, в чем он живет, — только тогда он может начать относиться к жизни правильно. То есть осознавать, что другого мира и другой жизни — не будет. У нас с Вами не будет второго такого же интервью. Если будет — то совсем другое. Момент, который Вы переживаете здесь и сейчас, со всеми его возможностями совершения выбора, — никогда не повторится. А значит, это самый важный и самый значимый момент в Вашей жизни, потому что «есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Из этого понимания исключительности каждого мгновения, каждого человека, каждого предмета проистекает предельная напряженность жизни. Не расслабленность, не успокоенность, а именно предельно напряженная жизнь.

Вообразите, летит лайнер. Пассажиры расслаблены — у них все хорошо. Но ведь пилот и штурман чувствуют себя совершенно по-другому. У них одно неправильное движение — и всё, сотни смертей. И человек, который не ощущает ценности каждого мгновения, напоминает пассажира — «летим, едим, читаем книжку, все хорошо». А тот, кто ощущает себя постоянно на гребне соприкосновения человеческой жизни и Божьей милости, напоминает пилота: он не может откинуться на спинку кресла и задремать. Потому что каждую секунду он несет ответственность.

Такая внутренняя напряженность — неизбежное следствие реальности Божьего присутствия в мире. Человек понимает, что ему и надо «дергаться» именно потому, что все нормально. Ведь если не напрячься в текущий момент, в следующий нормально ничего уже не будет.

— Одни говорят: христианство — это исправление грехов, без которого невозможна радость. Другие говорят: христианство — это радость, для достижения которой необходимо исправление грехов. Мысль одна и та же — акценты разные. Понятно, что это не бинарные оппозиции, а просто два конца спектра…

— Правда есть и там, и там, а первичен в христианстве — Христос. Оно христоцентрично, не «грехоцентрично» и не «радостецентрично». А когда мы говорим о Христе, мы говорим о чем-то из другого измерения, о чем-то, что не поддается расчленению на составляющие. Потому что во Христе — всё.

Что такое личность Христа? Мне кажется, самые глубокие и самые по-христиански правильные ощущения человек испытывает даже не тогда, когда поет «Христос Воскресе», а когда в дни Страстной недели стоит в храме и вместе со Спасителем идет на Голгофу. Что в этом? Осознание своего греха? Да, потому что мы видим, какова страшная цена его искупления. Чувство радости? Тоже да. И дело даже не в том, что мы знаем о грядущем Воскресении. Просто в самом крестном пути сквозь каждое событие и каждую молитву пробивается свет Божьего Промысла о нас — и значит, Божьей любви. Чувство греха и чувство радости причудливым образом соединены. И нельзя одно отбросить, а другое признать главенствующим.

Юрий Пущаев: «Христианство стоит на вере в чудеса, т.е. в те удивительные события, перед которыми должен смириться рационально мыслящий ум»

«Один близкий мне человек недавно произнес фразу, которая меня до глубины души тронула: если и будет мне прощение, то оно будет с огромными слезами. То есть он понимает, что по большому счету простить его нельзя. И в то же время точно знает, что его простят. Объективность и очевидность этого факта не может не родить в нем слез покаяния и глубинной благодарности. А через них — устремленности к Богу как таковому.
Помните евангельский эпизод, где Христос уже после воскресения является апостолам:

После того опять явился Иисус ученикам Своим при море Тивериадском. Явился же так: были вместе Симон Петр, и Фома, называемый Близнец, и Нафанаил из Каны Галилейской, и сыновья Зеведеевы, и двое других из учеников Его. Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Говорят ему: идем и мы с тобою. Пошли и тотчас вошли в лодку, и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы. Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, — ибо он был наг, — и бросился в море (Ин 21:1–7).

Стоило Петру услышать, что Господь воскрес — всё, он бросает рыбу, которую с таким трудом пытался ловить всю ночь и устремляется ко Христу. Если рядом Господь, то Петру уже ничего другого не надо. Ведь все самое главное — в Нем Самом. И это состояние души, в которое каждому христианину — а может быть, и каждому человеку вообще — хочется прийти. Это состояние, ради которого Господь нас и создавал: любить Его не за то, что Он делает, а за то, что Он — есть.

Источник: Журнал Фома

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий