Кто на Голгофе?

Кресты Афона
 Нина Павлова (†25.10.2015)

Открытые письма о. Александру Борисову (1994 год)
Письмо первое
Саша! Вот уже который день пишу письмо к Вам. Рву, понимая, что писать бесполезно. И снова пишу: Саша!..

Впрочем, вы теперь не Саша, но отец Александр Борисов. Но время развело нас в ту пору, когда вы еще не были священником, и для меня и иных наших общих друзей вы остались в памяти Сашей – знаменитым дьяконом с Речного вокзала. И не просто дьяконом...

Вспоминаю картинку – летний день, конец службы. И где-то ближе к концу начинается движение народов – хлопают дверцы такси, и из машин и автобусов выпархивают джинсовые мальчики и девочки, впрочем, крепко перешагнувшие за тридцать. У вашей кельи при храме уже очередь. Отчетливо помню эту келью и почти не помню храма. Храм был не главное – не ради же храма ехали на окраину в тридевятую даль. Ехали ради Саши – негласного «старца» московской интеллигенции. Нет-нет, вы никоим образом не претендовали на роль старца. Вы были просто знамениты: вас осаждали просьбами дать совет, и вы советовали. Помню, вы выходите из храма и начинается осада:

– Саша, умоляю принять меня. У меня такое случилось!
– Господи, весь день расписан! Вас устроят пять минут?
– Саша, Таня ради вас приехала в Москву и завтра уезжает. Неужели не примете?
– Хорошо, с одиннадцати вечера я свободен. Устраивает?

Прием иногда затягивался заполночь. И эта высокая жертвенность рождала не только любовь к вам, но и гнев к «ним»: почему любого чинушу в рясе едва ли не сразу после семинарии рукополагают в батюшки, а талантливого Сашу, совесть Москвы, годами держат в черном дьяконском теле? Однажды я спросила у вас напрямую: «Саша, а вас осознанно не рукополагают?» И вы ответили незнакомым мне прежде металлически-властным голосом: «Более, чем осознанно. Красная Патриархия!» Тембр голоса был настолько не вашим, что от неожиданности слетели шоры самоцензуры, и я увидела в вас нечто... ничего я не увидела. Не позволила бы себе увидеть. И разгадка тому простая – вы и ваш ближайший друг-единомышленник о. Александр Мень были для нас новомучениками ХХ века, распятыми на современной Голгофе. Все, что не вмещалось в этот идеал, оскорбляло чувства и отметалось. Вспоминаю эту жизнь – вечная тревога за Вас! Каждый день вашей жизни на свободе воспринимался как чудо, и сигналы «SOS» шли беспрерывно: «у Саши обыск», «батюшку вызвали в Патриархию – готовится погром». И, когда запыхавшийся знакомый внес в мой дом два чемодана рукописей о. Меня, выдохнув с порога, что батюшку забирают, а рукописи последнее, что удалось спасти, я понимала, что отныне моя жизнь принадлежит не мне, но охране бесценного наследия. Я перестала принимать знакомых. Избегала, чтобы не «засветиться», острых выступлений в печати. Я всерьез думала, что если в моем доме, на дай Бог, случится пожар, то сначала надо вытащить из огня рукописи, а маму и ребенка – потом. «Господи, до чего же воспаленная публика – московская интеллигенция», – думаю я задним числом и как бы не про себя...

Дожив до седых волос, я понимаю теперь, Саша, что в наш трагический век Господь даровал вам и о. Александру Меню благополучную жизнь. Было даровано все, что по-житейски зовется счастьем: любимая работа и успех в ней, любовь семьи, любовь друзей, благоустроенный быт и тот достаток, что позволял не экономить на спичках, но отдыхать ежегодно у моря. Да, были трудности, но было и то, чего достигают лишь единицы: вы реализовали свои творческие возможности, похоже, на сто процентов, добившись той прижизненной славы, когда в застойные времена вы шли нарасхват в самых престижных аудиториях, а позже стали кумирами прессы. Для сравнения – Лермонтов при жизни не опубликовал почти ничего. О. Александр Мень писал и публиковал все. Словом, когда вы, Саша, обвиняете в вашей книге православных в «низкой инициативности» и «стремлении быть “как все” (конформизм)», мне кажется, что это обвинение автобиографично. Конечно, я могу ошибаться, но не однажды наблюдала, как деловые люди смотрят на бедолаг, которым и талант Бог дал, и работают всю жизнь до упаду, а все не могут, говоря словами одного Вашего единомышленника, забить гол. Гол забивают командой. А вот тут, действительно, глупо быть, «как все» и надо быть очень инициативным человеком, чтобы выделиться из толпы, создать себе имидж вождя и, сплотив вокруг себя команду, повести ее в атаку на... да что я вам объясняю то, что вы знаете лучше меня? Скажу проще – издать книгу трудно. В годы гонения на Церковь издать православную книгу было невозможно. И вот в те страшные годы, когда талантливейшие наши богословы и писатели не смели мечтать о публикациях и были рады куску хлеба, как возможности писать в стол, деловые мальчики в «фирме» привозили из-за границы прекрасно изданные книги о. Александра Меня, а по «голосам» шли его проповеди. «Чудо!» – шептали мы потрясенно. Разве не чудо? Тогда сажали за меньшее и сидели, кстати, по-разному. Помню, как сидел студент нашего факультета Олежка Воробьев. Взятый с чемоданом литературы, он не назвал ни одного имени, не опознал никого на очной ставке, успев передать по каналу на волю, чтобы ребята не «светились» и не рисковали ради него, привозя передачи в лагерь. Тот, кто имел дело с зоной, знает, что такое сидеть, когда о тебе вещает по голосам международная адвокатура, а в лагерь идет денежно-продуктовый поток, что при низкой зарплате надзирателей, живших, впрочем, безбедно за счет «подношений», согласитесь, облегчало участь страдальца. И что такое отбухать восемь лет на голой койке, а порой и без нее, ибо большую часть срока Олежка провел в карцере. При чем один из них был таков, что сидеть в нем можно было лишь уткнувшись лицом в переполненный нечистотами унитаз. Он вышел из лагеря с отбитыми почками, безнадежно-больным желудком и оказался никому не нужен, ибо упрямо отказывался распродать по «голосам» тот же унитаз как образ Родины. Так и сгинул в безвестность этот рыцарь чести, запомнившись лишь в зоне по необычной кличке «Святой». Но я отвлеклась. Вернусь к тем временам, когда поступала «из-за бугра» очередная прекрасно изданная книжка о. Александра Меня, и стоустая молва твердила: «Чудо! Чудо!» Мы не знали тогда, что за чудом стояла мощная деловая и финансовая поддержка движения по имени экуменизм. Впрочем, в те годы мы, как и нынешние неофиты, были настолько невежественны, что не сумели бы отличить экуменизм от табуретки. Скажу больше – обладая волчьим, прости, Господи, нюхом на политику, мы в то же время свято верили, что в Божьем деле политики нет.

Поверьте, Саша, я пишу все это не для того, чтобы попрекнуть вас за жизнь, прожитую по меркам вашей веры, или посетовать на то, что раз, мол, неким воспаленным людям вздумалось возвести вас в сан новомучеников, то для нашего удовольствия вы могли бы посидеть в тюрьме хоть часок. Зачем? Господь дает каждому то, что нужно, и тайны Божьего домостроительства будут явлены в веках. Меня здесь интересует иная загадка – вот представьте, плывет корабль и подает сигналы «SOS». Корабль между тем непотопляемый и плывет весьма благополучно. Вопрос для любознательных – для кого и зачем подают сигналы бедствия? Впрочем, ответ здесь лежит на поверхности – для команды корабля. Это закон, известный всем опытным лидерам: чтобы сплотить команду вокруг вождя и его идеи, нужна экстремальная ситуация. Тут, как воздух, нужна война и фронтовое противостояние: вот «мы» – вот «они». «Они» нас душат и распинают, а «мы» буквально погибаем в борьбе за идеал. «Они» могут быть «красной Патриархией», «контрреволюционной Патриархией», красно-коричневыми, буромалиновыми – набор слов тут практически безразличен, ибо в зависимости от конъюнктуры он меняется мгновенно. Виноват или не виноват противник – это тоже практически безразлично. Важен сам факт героического противостояния «гонимых» «гонителям» и фронтовое право – изучать противника через прицел артиллерийской гаубицы.

Помню, уже в перестроечное время я расстроилась, прочитав в печати подписанное вами письмо против одного человека из одного монастыря. Имен не называю, ибо, если и был тот человек не безгрешен, то тут наверчено было такое!.. В общем, приехав из этого монастыря, я сгоряча позвонила вам:

– Саша, вы были когда-нибудь в таком-то монастыре?
– Нет.
– Саша, вы знаете такого-то человека?
– Нет.
– Саша, почему вы подписали письмо против него?

Смысл ответа был таков, что вас попросили и Вы подписали, потому что требовалось поддержать в борьбе... все понятно: вы играли за свою команду. А в команде всегда действует закон, который я называю про себя «чужие кошки» и «наша собака». Поясню, о чем речь. В одной прогрессивной команде моей юности был художник, который обрезал когти бездомным кошкам и натаскивал свою породистую собаку Чарли в охоте на них. Зайцев в Москве тогда не водилось, и охота на кошкозайцев увлекала всех: «Ну, что, Чарли, – натаскала зайчатины? Чарли, ату, зайцев гони!» Кошек было не жалко – они были абстракцией. Да что там кошки, когда абстрактной мишенью становился не раз живой человек?

* * *

В наше время мишенью был Патриарх Пимен. Это теперь я благоговею перед его памятью, узнавая детали его биографии. Не удержусь – расскажу об одной. Во время войны полк, где воевал будущий Патриарх, попал в окружение и в такое кольцо огня, где люди были обречены. В полку знали, что среди солдат есть иеромонах и, не боясь уже ничего, кроме смерти, бухнулись в ноги: «Батя, молись. Куда нам идти?» У иеромонаха была потаенно-запрятанная икона Божьей Матери, и теперь под огнем он слезно молился пред Ней. И сжалилась Пречистая над гибнущим воинством – все увидели, как ожила вдруг икона, и Божья Матерь протянула руку, указав путь на прорыв. Полк спасся.

Но все это узнавалось потом. А тогда мы каменели, когда в храме возглашалась молитва за Патриарха, и подчеркнуто не крестились. Когда же вас, Саша, или о. Александра Меня вызывали в Патриархию, играли тревогу по всем фронтам: «Готовится погром – опять вызвали. Передайте всем нашим, чтобы молились». И обмирало бедное сердце. Томительно тянулись часы тревоги, пока не давали отбой: «Слава Богу, пронесло. На этот раз пронесло». Позже стороной узнавалось, что и проносить-то было нечему и, оказывается у Патриархии есть обычай – регулярно вызывать клир на совещания, а на данном совещании наш батюшка как раз удачно сделал доклад и удостоился похвалы...

Не скажу, чтобы мы совсем ничего не видели – самая разнообразная информация поступала в память и потаенно хранилась в ней. И, если на нас сбывалось Евангельское «будут видеть и не увидят», то дело тут, Саша, не в вас, а во мне. Дело в особом состоянии духа, когда душа дичилась молитвы: «Да тихое и безмятежное житие поживем...» Какое там «безмятежное» в застойное время? Мы жили под девизом: «А он, мятежный, просит бури!» Что просили, то получили. Господь был милостив, исполнив молитвы мятежников. Он дал бурю. Дал иным из нас такие личные кораблекрушения, когда, лишь пролив море слез, однажды обнаруживаешь: это особый дар Божий – крушение иллюзий и исцеление ослепленной души...

Так вот, об иллюзиях. Признаться, меня долго утешало сознание, что, конечно, ошибок было много, но кто, согласитесь, не ошибается, идя непроторенно-новым путем? Ох, и тошнехонько мне было от открытия, что даже в праве хотя бы на оригинальную ошибку мне Господом отказано, а мой соперник по части самобытности мысли – говорящий попугай. Словом, готовясь однажды к исповеди и прослеживая корни своей духовной родословной, я открыла то, что духовным людям известно давно: у каждого явления есть свой Предтеча – Иоанн Креститель или другой.

Поясню конкретно. Я занимаюсь сейчас новомучениками двадцатых годов, и мой рабочий стол устелен материалами гонений на Церковь. Ну, а раз уж первоисточники под рукой, то мы могли бы проделать с вами полезную работу, снабдив вашу книгу «Побелевшие нивы» библиографией и указав в сносках, что и откуда заимствовано. Библиография здесь особо необходима, ибо, если оценивать книгу по принятой в науке шкале: оригинальна идея или нет? – то неизбежен вывод: книга представляет собой жанр компиляции идей и разработок живоцерковников 20-х годов или, как их тогда называли, живцов. При вашей школе научной работы в биологии вы щепетильны, я знаю, в привычке делать сноски. Здесь вы сносок не дали. Почему? Хотите, подскажу? Вам страшно, Саша. Не может быть не страшно! Потому что, если и были в истории нашей Церкви периоды, дающие повод говорить о компромиссах, то времена живцов – это время той российской Голгофы, где уже долгие списки казненных ясно обозначают: кто есть кто?

* * *

Вы знаете, Саша, что меня больше всего поражает в той эпохе? Несломленный дух народа. Нам, нынешне-немощным и привычно разводящим руками при виде бедствий народа: «А что мы можем сделать?», это сегодня сложно понять. Тогда знали, что делать. У колоколен круглосуточно дежурили звонари-смертники, готовые на казнь за Христа. И захмелевшие от власти комиссары ничего не боялись, кроме двух слов: «Ударим в набат». При звуках набата, как это было в Смоленске, останавливались фабрики и заводы, и к собору бежали все. Бил пулемет на ступенях собора. И, когда падал звонарь замертво, на колокольню, перекрестившись широким крестом, бежали из толпы безусые мастеровые и седые отцы семейств. Уму непостижимо – не восставали, не убивали пулеметчика, но стояли насмерть и били в набат!

Историю не переделаешь. Но сложно отделаться от мысли, а не могла бы история нашего отечества сложиться иначе, хотя бы менее кроваво, если бы не живцы? Набаты умолкли, когда в храмы под охраной человека с наганом вошли «красные» батюшки-живцы, присягнувшие комиссарам на верность и, что страшнее всего, идейно обосновавшие программу погрома: почему надо выбросить из храмов святые мощи, ликвидировать монастыри, не крестить младенцев и сжечь иконы неугодных святых. (Когда в Оптиной пустыни жгли иконы, из Распятия – есть свидетели – брызнула кровь.) Самое главное у живцов и комиссаров был общий кровный интерес – живцам для захвата власти нужны были свободные вакансии в храмах, пустующие архиерейские кафедры и, желательно, пустой патриарший престол. Комиссарам требовалось того же. Тут-то и начались «расстрельные» процессы, когда как ни откроешь судебное дело, там обязательно обвинитель-живец. Да такой, бывало, словоохотливый вроде Введенского, что уж и судьям его надоело слушать, и расстрел предрешен, а он все не унимается, обличая «контрреволюционеров» в митрах. Впрочем, ненависть у живцов к монашествующим была настолько органически-лютой, что показания против них они давали почти бескорыстно.

Тем не менее, повторяю, набаты прекратились, когда храмы захватили живцы. Одно дело идти на смерть против пулемета, а другое – против батюшки, пускай «красного». Ряса живца обезоружила народ, и сопротивление насилию приняло с той поры, пожалуй, нынешний молчаливо-пассивный характер. Живцы выиграли, захватив большинство храмов в стране. И проиграли на способности народа сопротивляться молча, голосуя ногами – немногие православные храмы были переполнены до духоты, а живцовские храмы пустовали. Живцы остались без паствы, то бишь, без денег.

Кстати, о деньгах. После 1917-го объятия большевикам распахнули две силы – Ватикан и живцы. От объятий Ватикана комиссары уклонились, понимая что иноверцев народ в храмы не пустит. Живцы же были посмекалистей и работали на два фронта, трезво прикинув, что если у комиссаров власть, то у Ватикана – деньги. Не в этом ли разгадка той странной двойственности, когда в программах живцов вчерашних и нынешних всегда присутствует несочетаемое сочетание: самый квасной национал-патриотизм, повенчанный на верность иноземному дяде? Вот тот же ваш, Саша, любимец епископ-живец Антонин (Грановский), которого вы именуете «смелым реформатором», требовал, чтобы богослужение шло на русской мове, но причащал по-католически, не признавал, как и баптисты, крещения младенцев, требовал сломать иконостас как «ненужную перегородку» и т. п. Поверьте, Саша, я не отрицаю за вами права любить «смелого реформатора» – Господь дал каждому свободу воли и право выбора между добром и злом. Но, когда, завершая похвалу смелой реформе по слому «ненужной перегородки», вы обращаетесь к читателю: «Тогда это вызвало насмешки церковных снобов. Но, может быть, это не так уж смешно?» – мне хочется спросить: кто снобы? Круг лиц, противостоявших живцам, достаточно известен. Из них только святейший Патриарх Тихон умер своей, но загадочной смертью. Остальные расстреляны или сгнили в лагерях – не без помощи живцов. А поскольку книга рассчитана явно на неосведомленного читателя, то специально для него даю перевод: «снобы» – это наши новомученики и небесное воинство Святой Руси. В грозный час испытаний, гласит предание, они прийдут на помощь земному отечеству и спасут нас...

Пожалейте все же, Саша, читателя – дайте библиографию, уточняющую, кто есть кто. Не дадите, думаю. У вас все-таки репутация демократа. Каково вам, демократу из демократов, появиться на людях в сообществе ваших единомышленников-живцов, утомлявших разоблачениями «контры» даже неутомимых большевиков! Оборву здесь себя, сказав единоственное: известный гонитель Церкви Е.А. Тучков, отойдя от дел, под конец жизни всегда с уважением говорил о Патриархе Тихоне, а о своих сподвижниках-живцах отзывался неизменно с величайшим презрением...

Думается, не случайно вы широко используете в книге прием экспромта, и живцовская программа в ней изложена в виде свеженайденных в поле ромашек. Там одна «ромашка» – о желательном причащении только Телом Христовым, то есть, по-католически. Здесь другая – о излишне рабском почитании каких-то излишних святых... «ромашки» разбросаны по полю, но внимательный читатель соберет тут полный живцовский букет. Два слова о главной «ромашке» из этого букета – о вашем призыве перейти к практике крещения взрослых, отказавшись от крещения младенцев и «насильственного» причащения их. Тут тоже есть свой первоисточник и клан предтеч.

* * *

Как известно, у Ленина, Хрущева и Ко были свои тайные консультанты и разработчики программы уничтожения Православия в стране. При Хрущеве некий тайный консультант, оглядев наш епископат и увидев, что это все люди преклонного возраста, предложил гениально-простой план по уничтожению Православия: запретить рукополагать во епископы. Хрущев запретил и пообещал публично скорое всеобщее безбожие в стране. Ибо в руках у епископа ключи ко всем Таинствам, а не будет епископов – некому будет рукополагать священников, некому крестить детей и т. п. Ставка была сделана на физическое вымирание поколения верующих бабушек и на то, что дети – белый лист бумаги, куда тайные консультанты могут вписать нужные им слова. Ленинские тайные консультанты, снабдившие нашу государственность каббалистической символикой, сделали ставку на это же, то-есть на отлучение от Церкви детей. В Уголовное право была введена статья, карающая за религиозное воспитание детей. Крещение ребенка уже в наши дни было делом опасным: в регистрационные книги вносились паспортные данные обоих родителей, по которым тебя потом опознавали в органах, и одна моя знакомая учительница лишилась куска хлеба, покрестив сынишку. В общем, глядя на первое поколение послереволюционных расцерковленных детей Оптинский старец Нектарий сказал: «Погодите, не то еще будет. Вырастут такие собачата и волчата!..» Они выросли.

Мы выросли с собачье-волчьим нигилизмом в душе, внешне прикрытым гуманитарным образованием. Ах, да, Саша, вы же делаете ставку на катехизацию населения. И это, пожалуй, самый сильный конек «думающих», как вы называете, батюшек – тут работа кипит. И даже в застойное время вами и о. Александром Менем была создана разветвленная сеть подпольных школ и кружков по катехизации. К сожалению, я прошла эту школу. А поскольку обучение в ней построено на особых приемах, мне хотелось бы рассказать об этом особо...

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий