Осталось ли христианство в Европе?

Марк Смирнов

Существуют ли сегодня христианские государства в Старом Свете? Насколько их политика соответствует евангельскому учению? Какова должна быть политика современной России в отношении Запада и Востока? Об этом публицист Борис МЕЖУЕВ беседует с историком религий Марком СМИРНОВЫМ.

Б.М. – Ещё 100 лет назад многие государства Европы провозглашали себя христианскими. Возможна ли сегодня политика того или иного государства, основанная на христианстве?

М.С. – Всякий, кто знаком с историей русской религиозной мысли, наверняка помнит статью Владимира Соловьёва «Великий спор и христианская политика», в которой философ утверждал, что европейские государства, включая Россию, должны проводить «христианскую политику». Он писал это в 1883 году, задолго до появления на политической арене христианских партий.

Так вот, поднимая вопрос о необходимости проводить политику на христианских началах нравственности, Соловьёв не смог обнаружить таковую ни в одной европейской державе того времени (второй половины XIX века). Не нашёл он христианской политики ни в Российской империи (политику которой он критиковал), ни в Британии, ни в Германии, ни в республиканской Франции. Вот что он писал: «Прошедшая и настоящая политика действующих в истории народов имеет очень мало общего с такою целью, а большею частью и прямо ей противоречит – это факт бесспорный. В политике христианских народов доселе царствует безбожная вражда и раздор, о царстве Божием здесь нет и помину».

Кстати, в России христианская демократия так и не привилась на протяжении всего ХХ столетия. В начале века и в самом его конце, когда в парламенте были представлены христианские демократические партии, они так и не смогли добиться сколько-нибудь существенной поддержки избирателей и сошли с политической сцены. Это убеждает меня в том, что идеи христианской демократии вообще не присущи российской политической культуре. Христианская мораль пригодна для частной жизни политика, но не для его общественной деятельности.

Б.М. – На какую цивилизацию сегодня должна ориентироваться Россия – какая религиозная парадигма ей ближе: христианская, исламская или конфуцианская? Куда нам обращать взор–на Восток или Запад?

М.С. – Прежде всего хочу сказать, что я не западник и не славянофил. Я вообще не понимаю такой постановки вопроса: быть с Европой или быть против Европы, быть с Востоком или против Востока. Политика, по сути, вообще лишена какой бы то ни было нравственной оценки, и религиозной в том числе.

Срединное местоположение России неизбежно заставляет нас одновременно присутствовать и на Востоке, и на Западе. Поэтому я считаю, что вопрос о выборе неправомерен. Мы должны и здесь и там вести активную международную политику и пытаться, во всяком случае, не потерять то, что нам досталось от Российской империи и от Советского Союза, когда нашей политике удавалось успешно действовать как на Востоке, так и на Западе.

У нынешней России, на мой взгляд, нет чётко выраженной и ясно осознанной политики: ни западной, ни восточной. К сожалению. Непонятна и наша роль и наше положение по отношению как к Востоку, так и к Западу.

Б.М. – Тем не менее первые лица нашего государства постоянно заявляют о приверженности европейским, или, как говорят, общечеловеческим ценностям. А это не только культура, имеющая общие христианские корни. Это ведь ещё и обязательства по отношению к таким ценностям, существующим ныне в Европе, как, например, права человека, религиозных и иных меньшинств и т.д.

Принимая их, мы подчас сталкиваемся с тем, что многие и них противоречат нашим представлениям о религии, морали и христианской традиции... В какой мере это всё соотнесено с ослаблением религиозного компонента в европейской жизни, с её всё большей секуляризацией? Как это взаимосвязано? Хорошо это или плохо?

М.С. – Если наши интересы лежат по ту сторону западных границ, то мы должны там присутствовать.

Наше присутствие там совершенно чётко обусловлено: и членством в Совете Европы, и необходимостью экономически интегрироваться с Западом. В данном случае я здесь не вижу ничего противоречащего национальным интересам. В этом есть и историческая традиция – ведь Россия, несмотря на всю сложность ситуации, после подписания мирного Сан-Стефанского договора (1878) по окончании войны с Турцией, оставшись одна перед лицом антирусской политики западных стран, тем

не менее участвовала в Берлинском конгрессе. Более того, Россия даже выступила с международной инициативой европейского разоружения на мирной Гаагской конференции в 1899 году («О законах и обычаях войны»), что почему-то так негативно воспринял Владимир Соловьёв. Чем не христианская политика, направленная на мир во всём мире?

Другой вопрос, что в Европе за прошедшие с тех пор 110 лет очень многое изменилось. В 1900 году, когда Соловьёв написал свою последнюю работу «Три разговора» с приложением «Краткой повести об антихристе», он испытывал особый пиетет по отношению к германскому императору Вильгельму, которого в одном из своих последних стихотворений сравнил с легендарным Зигфридом, понявшим, что «крест и меч – одно», Сравнил в связи с таким малозначительным и малосимпатичным фактом, как отправка императором войск на усмирение Боксёрского восстания в Китае! И это христианская политика?! Но доживи Соловьёв до 1914 года и начала мировой войны, как бы тогда он отнёсся к Вильгельму? Нет сомнений, его постигло бы страшное разочарование. Через двадцать лет после кончины Соловьёва в Европе прекратила своё существование абсолютная монархия, а континент потрясли такие жуткие катаклизмы, смуты и войны, которые ему даже в мистических видениях никогда не открывались… Какая уж тут христианская политика, когда после ужасов тоталитаризма Европа в голос закричала, что после таких катастроф ясно одно: Бог умер!

Европа по-прежнему думает о своих экономических и геополитических интересах. До недавнего времени она тяготела к колониализму, использованию рабского труда – в китайских ли провинциях, британских и французских колониях, какая разница? Уже тогда, в начале XX века ничего христианского в ней не было. А сейчас она являет собой сообщество государств абсолютно секулярных, где проблема религии вынесена за скобки государственной и общественной жизни.

Соловьёву удалось предвидеть, что Европа объединится, что возникнут Соединённые Штаты Европы. Он видел за этим знаки пришествия антихриста… Но он не мог даже предположить, что религиозный вопрос просто отпадёт за ненадобностью, потому что в европейских странах это станет сугубо частным делом граждан. Они могут посещать храмы, читать Библию, изучать теологию, могут создавать музеи христианских или прочих древностей, да хоть египетских. Но это не имеет ни малейшего значения для жизни государства.

Б.М. – Какова, выражаясь языком Соловьёва, нынешняя «европейская идея»?

М.С. – Абсолютный прагматизм. Европейцев и их лидеров волнует, насколько выгодно объединение европейских стран, выгодно или нет иметь дело с Восточной Европой, стоит ли иметь дело с Россией – с точки зрения политики и экономики. Поэтому некие манифестации, исходящие от России, например, попытки добиться внесения поправки в конституцию Европы о её христианских корнях или ещё о чём-то подобном, о каких-то христианских заповедях, на самом деле не имеют и не будут иметь никакого значения.

Б.М. – По причине прагматизма?

М.С. – Да, потому что религиозный вопрос сведён до вопроса личного. Обратите внимание: ни один сколько-нибудь серьёзный политический лидер Европы не говорит о своих религиозных взглядах.

Как и о принадлежности к той или иной христианской конфессии.

Б.М. – А культурные лидеры? Они тоже утратили свою религиозную идентичность?

М.С. – Давайте сначала про политических. Современному западному политику просто не хочется об этом говорить, а может, и хотелось бы, но нельзя, потому что это уже становится некой общепринятой нормой, неким right of privacy  («право на неприкосновенность личной жизни») и не позволяет ему сказать: «Я хожу каждое воскресенье в храм». Ему это неудобно. И он не говорит, куда, в какой храм ходит, принадлежит ли к какой-то Церкви, и вообще крещёные его дети или некрещёные.

Б.М. – То есть они такие прогрессивные?

М.С. – Видимо, да. Большевистская революция, отвергавшая «Бога и поповщину», на самом деле, конечно же, не секуляризировала страну, а только атеизировала её, причём очень резко. Но дайте время – и в благополучной стране всё произойдёт само собой, как в Европе. Прошлые гонения – это как раз тот самый фермент, который в 90-е годы привёл к религиозному буму в бывшем СССР. А не было бы их, было бы всё свободно и открыто – давно бы наступило секулярное равнодушие и безразличие.

Б.М. – Вам не кажется, что западный секуляризм довольно воинственный и стремится добить остатки христианства?

М.С. – Не думаю. Скорее обычное безразличие и теплохладность. Владимир Соловьёв, если бы поглубже копнул историческую перспективу, он бы ужаснулся. Потому что вот тут как раз и кроется настоящий антихрист. Без всяких мучений, сомнений в вере, отрицаний, отреканий (как в повести об антихристе). При этом никто из нынешних западных политиков не против христианства и Церкви, пусть будут… И до Папы Римского никому нет дела, по большому счёту…

Б.М. – Однако есть ведь проблема смерти, связанная с ощущением конечности жизни человека, а значит, с Богом. Что же они «страха Божия не имут»?

М.С. – Разве вы не знаете, что современные европейцы охотно смотрят скульптуры, сделанные из мёртвого человеческого тела, которые мастерит немецкий анатом и скульптор Гюнтер фон Хагенс.

Привези их в Россию – и здесь пойдут смотреть столь же охотно. Ведь интересно, как это можно взять и из трупа сделать скульптуру. Европа устала, она ко всему стала равнодушна. Культ смерти и культ жизни для неё одно и то же. Можно себя заморозить, можно клонировать, можно скульптуру сделать, «всюду жизнь»...

Б.М. – То есть страх смерти повсюду в Европе ушёл на второй план. Но, может быть, Польша, как часть католического мира, остаётся верной христианской традиции?

М.С. – Мы в этом смысле идеализируем Польшу. Нам почему-то кажется, что Польша существует отдельно от Европы, но ведь очевидно, что она всё сильнее втягивается общеевропейские процессы и всё больше отдаляется от восточно-европейских стран и России. Нынешнее польское общество переживает те же самые общественные процессы, что и остальная Европа, и болеет теми же болезнями, может быть, лишь с некоторым отставанием.

Польша страдает страшным недугом – национализмом. Поэтому не стоит говорить о ней как об оплоте католицизма. Сами поляки любят говорить, что католицизм – «польская вера». Уберите вы это национальное мессианство, о котором много сказано, и что останется? Сравнительно небольшая страна в Европе – санитарный кордон с Россией. Вот, собственно, и всё. Поляки, при всей своей фанаберии, прекрасно понимают, что их пустили в Европу из политических соображений. Польские политики-националисты провозглашают Польшу католической страной. Взять, например, ультра-католическое «Радио Мария», оно уже не только стало националистическим, но и представляет интересы определённых партий. Это всё сильно дискредитирует католицизм и Церковь. В польском обществе, особенно среди интеллигенции и молодёжи, назревает протест. Не случайно такой едкий сатирик, как Ежи Урбан, успешно издаёт критикующую Католическую Церковь газету «Nie» («Нет»). Он пишет о национальных, религиозных и политических противоречиях, существующих в жизни польского общества, и позволяет себе открыто смеяться над Римским Папой.

Во всяком случае, польская молодёжь резко выступила против попытки запретить аборты, и этим она ничем не отличается от ирландской молодёжи, которая все попытки ввести в жизнь общества нормы католического церковного права встретила в штыки.

Польшу и Ирландию можно сравнивать. Ведь эти страны сегодня – последний оплот католичества в Старом Свете. Поляки с радостью поддерживают канонизацию Иоанна Павла II (Кароля Войтылы), это не требует комментария. А вот поддержать нынешнего Папу Римского в стремлении канонизировать Пия XII они что-то не спешат… А скорее всего будут против, помня его роль во время Второй мировой войны. Помня, как польские епископы взывали к Пию XII с просьбой повлиять на Германию, ведь немецкие бомбы рушили польские города, стирали с лица Земли католические храмы и национальные святыни, тысячи польских священников стали мучениками лагерей смерти, и как в ответ на это Пий XII и Ватикан молчали!

Б.М. – И весь католический мир промолчал?

М.С. – Все немецкие епископы поддержали политику вождя Третьего рейха. То же самое произошло, когда немцы вторглись во Францию. Пий ХII ни слова не сказал против, не осудил нацизм и Гитлера. Конечно, он всё знал. Есть письма польских епископов в Ватикан, которые описывали ему ужас происходящего. Они просили: вмешайтесь в политику. Не вмешался. Промолчал.

Б.М.– Испугался?

М.С. – Он был германофил, к тому же не хотел портить отношения с Гитлером. Он был искренне убеждён, что только нацистская Германия способна противостоять советской опасности с Востока.

Б.М. – Однако вернёмся к сегодняшней Европе. По-вашему получается, что христиан там уже совсем не осталось?

М.С. – Я хочу сказать, что христианства в её жизни уже нет, оно безвозвратно ушло. Возможно, оно осталось у последователей опального архиепископа Лефевра. Или у членов Общества святого Пия Х, с их латинской мессой, но не более того. Да и это восприятие католицизма на уровне некой культурной традиции. Есть люди, которым приятно слушать мессу на латыни. Красиво. Ценители латинского языка всегда найдутся, всегда отыщется Остап Бендер, который скажет: «Я сам старый католик и латинист».

Б.М. – Итак, христианство безвозвратно ушло. Но если говорить не о массовом обывателе, живущем мещанскими интересами, а о деятелях культуры. Почему вся католическая философия осталась в ХХ веке, не перешла в ХХI век?

М.С. – Я тоже давно обратил на это внимание. Ладно, философы, меня больше волнует другое. А где же великая католическая богословская традиция, идущая от Фомы Аквинского, от Джона Генри Ньюмена или Жана Даниелу, Карла Ранера? Где продолжение всего этого?

Я уверен, что нам не надо делать ставку только на Европу, и в этом я абсолютно не согласен с Владимиром Соловьёвым, который совершенно не видел и не понимал великого значения Востока.

Россия должна обязательно присутствовать в этом многополярном мире. В мире, где сталкиваются разные цивилизации.

Чтобы понять Европу, надо в ней пожить. Я прожил больше пяти лет в Мюнхене. На «Радио Свобода», где я когда-то работал, кто-то из моих коллег однажды меня спросил: христианская ли сейчас Европа? Да что вы, говорю, какая же она христианская? Выхожу я в центре Мюнхена у Зендлингер-Тор и вижу, как у протестантской церкви стоит некий господин и мочится на стену храма. Такое невозможно в христианской стране. Это при их цивилизации, где в любом кафе можно найти туалет. Вот тода я понял: это конец!

Конечно, есть христиане в Европе, есть благочестивые люди, есть верующие. Они там были, есть и будут. Как были, есть и будут они в России. И на этих праведниках мир, может быть, и держится, говоря скорее по Лескову, чем по Соловьёву. Думаю, что они здесь друг другу не противоречат. Мысль эта библейская. И мир будет, надеюсь, на этих праведниках существовать.

В жизни нет ничего абсолютно идеального. Искать на Востоке или на Западе какую-то панацею или какую-то идею, которая нас оживит, оживотворит, это по крайней мере наивно. Сегодня всё очень эклектично, всё очень слеплено из разных конструктов и поэтому развивается совершенно по другой парадигме, чем это было в XIX веке.

 Умирая, античный мир не знал, что он умирает, и потому наслаждался каждым предсмертным днём, как подарком богов. Но наш дар – дар предвидения своей неизбежной судьбы. Мы будем умирать сознательно, сопровождая каждую стадию своего разложения острым взором опытного врача.
Освальд Шпенглер «Закат Европы» (1918)

Источник: Наука и Религия № 7 [ 609] июль 2010

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий