Прием Антихриста

Господи, Спаси и помилуй

Петр Новак, Варшава\Белосток

Доклад на конференции «Отечественная философская мысль XX в. в контексте мировой философии» (11,12.12.13 РГГУ)1

Хотя мы и ищем добра в качестве морального долга, в результате мы делаем зло. Так уж мы устроены. Следовательно, если бы нас осудили, нас осудили бы не за наши грехи и дела, но за недостаток любви, даже за недостаток заинтересованности в Христе. Но именно эта Любовь была подменена абсолютной истиной

Провозвестие

В конце своей жизни, во время пасхальной ночи Владимир Соловьев написал свою известную «Краткую повесть об Антихристе». В 1900 г. он прочел ее в Московском Университете. После этой лекции, услышав рассказ Владимира Соловьева, Василий Розанов упал со стула. В моем небольшом докладе, я хотел бы понять причины этого странного падения.

О чем же Соловьев рассказывает в своей «повести»? Он говорит об одном замечательном человеке, о человеке «который был одинаково далек как от умственного, так и от сердечного младенчества» (3, 740). То, что отличало этого человека, было стремлением к знаниям и борьбой за истину. Он верил в Бога, но, как он сам признавал, он не знал, как его любить, поскольку любил только самого себя. Был ли он лишь эгоистом, который заботился только о своих собственных интересах? Нет, напротив, он хотел бы быть филантропом. Он никоим образом не хотел разделять людей на грешников и праведников, поскольку отвергал мораль и все те ценности, которые способны разъединять человечество. Все различения идут от Христа, который разделял людей мечом. Невзирая на различие человеческих жизней, соловьевский человек, напротив, одаривает каждого всеобщим признанием. Он жаждет одарить человеческий род миром и благами, необходимыми человеку, как доброму, так злому (пища, «Феноменология Духа» и контрацептивы). Он одобряет каждого, и дает им все то, чего они хотят. Но реальным препятствием для него остается Иисус Христос. Соловьев пишет: «Христос пришел раньше меня; я являюсь вторым; но ведь то, что в порядке времени является после, то по существу первее. Я прихожу последним, в конце истории именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос – мой предтеча, Его призвание было – предварить и подготовить мое явление» (3, 741). Иными словами, конец – это начало, распятие на кресте – это Благовещение подлинного пришествия. Но знать истину – это далеко не то самое, что принять ее. Итак, я цитирую далее: «зарождается и растет в его сердце сначала какой-то ужас, а потом жгучая и все его существо сжимающая и стягивающая зависть и яростная, захватывающая дух ненависть. «Я, я, а не Он! Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя <…>» (3, 742). Этот момент напоминает сцену из Фауста, где появляются пронзительные глаза и вместе с тем искушение: «Делай твое дело во имя твое [Здесь и далее в цитатах сохранен курсив цитируемых русскоязычных изданий. – прим. перев.], не мое» (3, 743). И все же появляется кое-что в этом откровении, а именно, это мысль, что: «Тот, кого ты считал богом, требовал от своего сына послушания, и послушания беспредельного – до крестной смерти, и он не помог ему на кресте. Я ничего от тебя не требую, и я помогу тебе. Ради тебя самого, ради твоего собственного достоинства и превосходства и ради моей чистой, бескорыстной любви к тебе – я помогу тебе» (3, 743). До того самого момента соловьевский человек просто искал себе имя, он искал и нашел его только сейчас: Анти-Христ.

Теперь он точно знал, что делать. Он заперся в своем кабинете и написал труд под названием «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию»: «Никтo нe бyдeт вoзpaжaть нa этy книгy, oнa пoкaжeтcя кaждoмy oткpoвeниeм вceцeлoй пpaвды. Bceмy пpoшeдшeмy бyдeт вoздaнa в нeй тaкaя пoлнaя cпpaвeдливocть, вce тeкyщee oцeнeнo тaк бecпpиcтpacтнo и вcecтopoннe, и лyчшee бyдyщee тaк нaгляднo и ocязaтeльнo пpидвинyтo к нacтoящeмy, что вcякий cкaжeт: “Boт oнo, тo caмoe, чтo нaм нyжнo; вoт идeaл, кoтopый нe ecть yтoпия, вoт зaмыceл, кoтopый нe ecть xимepa”» (3, 744). Но этот проект всеобщего мира нуждался в глобальной бюрократии. Бюро мелкого бюрократа слишком мало для великого филантропа. Возникли Соединенные Штаты Европы. «Грядущий человек», как он именовал сам себя, начал исполнять свои обещания. Он обладал безупречными манерами. «Чтобы быть принятым, надо быть приятным» – как он парафразирует слова Иоанна Богослова2. Анти-Христ приказывает остановить все конфликты и войны. В сравнении с истиной Европейского Союза вялое сопротивление народов Азии и Африки выглядело примерно так же, как выглядят разбитые автомобили на обочине скоростного шоссе – рано или поздно их уберут на свалку. Анти-Христ дает пищу, тепло и удовлетворяет человеческую потребность в комфорте; он, по сути, устанавливает равенство всеобщей сытости. Он делает человеческий род счастливым… и вместе с миром, счастьем, и универсальным признанием он приносит нам чудеса. Его великий проект простирается настолько далеко, что включает попытку объединить все возможные религии и верования. Он предлагает вместо этого свои собственные откровения, чудеса, таинства и авторитет. Но именно теперь в нашем рассказе Анти-Христ встречает свое первое поражение. Весь христианский мир, пусть даже и сохранившийся в количестве жалких 45 миллионов или даже менее того, продолжает исповедовать любовь к Галилеянину. Этот момент сопротивления поднимает вопрос: Не было ли все это напрасно? Не была ли западня Анти-Христа, которая хотя и была тщательно подготовленной, так и обречена остаться пустой? Но и решение исходит из той же самой ситуации. Не важно, любят ли они Галилеянина. Любовь? – но это только лишь туманная иллюзия. Кульминация наступает тогда, когда и Папа, и глава православной церкви умирают во имя Христа. Теперь путь к папскому престолу открыт. Итак, наш чудотворец назначает какого-то известного шоумена, который развращает множество народа дешевыми фокусами на пути к папскому месту.

На этом месте Соловьев заканчивает свою повесть следующими словами: «Еще много будет болтовни и суетни на сцене, но драма-то уже давно написана вся до конца, и ни зрителям, ни актерам ничего в ней переменять не позволено» (3, 761).

Пришествие

Спустя два года после лекции Соловьева в Москве, в том же самом городе в купеческой семье родился Александр Кожевников. В 1920 г. он бежал из России и, будучи обвиненным в шпионаже, был помещен на восемь месяцев в польскую тюрьму. Затем Кожевников направляется в Германию, в Гейдельберг, где изучает философию религии Соловьева под руководством немецкого философа Карла Ясперса. Полное название диссертации, которую он написал в Гейдельберге: «Religionsphilosophie der Wladimir Solowjews». В 30-е гг. Кожевников переезжает в Париж, где меняет свое имя на Кожев. Под этим именем он становится одним из самых известных французских мыслителей прошлого века. В конце Второй мировой войны Кожев получает должность в Министерстве финансов Франции, и его офис часто посещают как бюрократы, так и молодые философы. На этой должности Кожев становится одним из самых главных законодателей и проектировщиков Объединенной Европы. Он умирает в 1968 г. в Брюсселе, будучи кавалером Ордена Почетного Легиона.

В истории философии А. Кожев хорошо известен как очень нетрадиционный и оригинальный интерпретатор гегелевского мышления. В этом аспекте, его отношение к Соловьеву затемнено, поскольку почти никто не помнит, что Кожев начал формироваться как философ в связи со своей интерпретацией произведений Соловьева.

Вернемся ненадолго к Соловьеву. Согласно Соловьеву, только человек способен сохранить божественное измерение: это и есть знак Абсолюта в истории. Более того, тот факт, что человечество само вращает колесо истории, и есть знак пришествия Абсолюта в историю. Здесь в момент творения Господь Бог и человек встречаются друг с другом. Отсюда, развитие человеческих индивидов всегда должно быть связано с развитием Бога. Кожев признает этот элемент в мышлении Соловьева и пишет в «Religionsphilosophie der Wladimir Solowjews»: «Человек, одним словом, почти равен Богу, но при всем при этом он тот же, кто восстает против Бога, являясь в своем грехопадении конечным миром и, в этом мире, историческим человечеством; что он и только он может, свободно отдаваясь Богу, спасти этот мир; что, наконец, он присутствует в каждом из нас, является существом, в котором каждый из нас реальным и существенным образом участвует, – эта соловьевская идея не встречается с такой силой и полнотой ни у Беме, ни даже у Шеллинга» (2, 220). Что Кожев признает, так это прозорливое замечание Соловьева, что светская история имеет свое продолжение в сакральной истории, где в соответствии с предназначенным, «естественным» порядком Бог и человек вновь примиряются друг с другом. В то же время, он понимает, что это, в конечном счете, означает иллюзорность человеческой истории. Именно по этой причине он препоручает демонам исполнение предназначения истории.

Здесь философия истории Соловьева оказывается очень удобным исходным пунктом для нового прочтения гегелевской «Феноменологии Духа». Более того: «Повесть» Соловьева дает Кожеву глубокое понимание и возможность для интерпретации гегелевской «Феноменологии Духа» как своего рода «сценария», который нуждается в развязке, в исполнении.

Исполнение пророчества

От исследователей лекций Кожева 1937–1938 гг. мы знаем, что Кожев в это время занимался анализом 7-й главы «Феноменологии Духа», главы, посвященной вопросу о религии. Согласно Кожеву, человек долгое время говорил о Боге, но именно сейчас, когда расколдованная теология становится антропологией, человек начинает, наконец, говорить о себе самом. Но его рассказ, это рассказ о своем «Я», об ego. Мы всегда, в действительности, говорим об «ego-истичном повествовании». Средством преодоления «эгологии» является теология, которая «раскрывает, не отдавая себе в этом отчета, универсальную сторону человеческого существования – Государство, Общество, Народ» (1, 334). Это такая теология, которая придает форму человеческому опыту. И теперь мы делаем следующий шаг: История, как реальное пространство борьбы между партикуляризмом ego и универсализмом Царства Небесного, должна теперь подойти к своему концу, а именно к моменту примирения обоих противоположных аспектов, к моменту преодоления диалектического противоречия, которое до этого времени направляло человеческую историю. Очевидно, что оба измерения, как человеческое, так и божественное, соединяются, в конце концов, в Христе, который в одно и то же время обладает свойствами обычного человека (поскольку Он умирает) и Бога (поскольку он воскресает из мертвых). Однако теперь, когда идея Бога перевернута, человек также должен быть полностью изменен. Для человеческой жизни не так важно, что Бог стал человеком, но невозможно игнорировать тот факт, что человек теперь становится Богом. «Этот идеал–идея претворяется в жизнь в ходе и посредством Французской революции, которая завершает эволюцию христианского Мира в реальной (и вместе символической) личности Человекобога – Наполеона, одновременно главы-творца совершенного Государства и его Гражданина, работающего на бесконечно-долгое сохранение этого Государства. И поскольку реальное противостояние Единичного и Всеобщего, таким образом, снимается, идейный конфликт «философской» антропологии и религиозной теологии также сходит на нет. Философ (и этот философ Гегель), который раскрывает Человека ему самому, рассказывая о его осуществлении в Наполеоне, раскрывает Человека в обеих ипостасях – партикуляристской и универсалистской. Таким образом, его учение одновременно и «философское», и «богословское». Но будучи тем и другим, оно – ни то и ни другое» (1, 335). Согласно Кожеву, Наполеон преодолевает противоречия условий человеческого существования, тогда как Гегель, будучи лучшим из мужей, должен написать свою апологию окончательного государства. Они оба, первый с помощью оружия, а второй – своих умозрений, возводят человеческое животное в достоинство гражданина универсального и единого государства. Но это означает, что История как разумное целое закончилась, ее развитие далее не возможно, поскольку диалектическая оппозиция человека и Бога привела к преодолению самой себя. Теперь мы стоим перед лицом этой истины, и эту мудрость о конце истории мы должны бесконечно терпеть. Теперь, наконец, мы могли бы сказать в унисон с Фаустом: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!»

Достоевский написал в одном из своих писем: если кто-то предоставит ему доказательство, что Христос вне истины и что истина вне Христа, он все равно остался бы с Ним вопреки истине. Но, возможно, «Лучший из мужей» (это выражение Соловьева, которое заменяло «Мудреца» у Кожева) должен выбрать ту истину, которая позволяет ему понимать человечество как пост-историческое животное. Мы могли бы вспомнить некоторые из форм, которые может принять эта пост-историческая истина. Например, о невинных ницшевских «коровах», пасущихся в открытом поле, в открытости свободного рынка «человеческих» потребностей и желаний. Эти животные могли бы быть коровами, детьми-цветами [3], серенадой цикад, любовью, играющей жизнью в ритме секс-парада, но где же во всем этом человек? Он теперь подошел к своему концу, человек уже мертв. На всей Земле остался только «лучший из мужей», который когда-то был человеком и, наконец, стал богом, и который в этот момент осуществил то, о чем уже объявил тот, всеми любимый Галилеянин, он стал смертным богом. Но где же остальная часть человечества? Она исчезла.

Позвольте мне подвести итог. В «Повести об Антихристе» Владимира Соловьева главный герой говорит о себе, что Христос просто возвещает о его Пришествии. Так же, как и Анти-Христ, он не моралист, он не делит людей по отношению к добру и злу, но вместо этого просто искупает вину всех. Это окончательное спасение приходит вместе с совокупностью благ, необходимых для каждого – как для хороших, так и плохих людей. Эти блага: чудеса, сытость и мир. Речи Анти-Христа приятны, скоры и убедительны. Он, если можно было бы так выразиться, успешный человек. Он симпатичен и весел, он хочет принять всех. Его требования универсальны. Он вписал себя в мессианство благодаря своей социальной практике, особенно, когда возвещал о конце всех дел и всех трудностей. Вместо них он устанавливает новые начала, и, что самое интересное, этот проект, как кажется, идентичен целям и задачам Европейского союза, в том числе, обещанию конституции единого и универсального государства.

Однако наше простодушие ставит нас перед следующим вопросом: это все бесплатно? Нет, это не даром. Для того, чтобы жить, для того, чтобы быть «лучшим из мужей», или «мудрецом», мы теперь должны отказаться от самого ничтожного в мире, а именно, от любви Христа. Фактически, в соответствии с ходом нашего обсуждения, мы должны сделать следующий шаг: мы должны любить, должны принять нашего нового Избавителя. Ведь Антихрист не удовлетворится лишь нашим отказом и забвением Христа. Можно выразить это так: мы должны не только отказаться от кантовского императива. На кону стоит интериоризация полностью извращенного императива. Это старая истина: хотя мы ищем добра в качестве морального долга, в конце мы делаем зло. Так уж мы устроены. Теперь же мы должны не только совершать зло, но и любить его. Искушение антихриста не заставляет нас совершать зло, но требует отказаться от добра. И в конце, зло, или, скорее, наш отказ от добра, спасет нас от необходимости дальнейшего выбора.

В своей работе Кожев пытается убедить нас, что человек может жить, обладая только истиной, соответственно, любовь – это анахронизм, который ничего не добавляет к смыслу целого. «Совершенный человек, т.е. Человек, полностью и окончательно удовлетворенный тем, что он есть, есть осуществление христианской идеи Индивидуальности, то и откровение (révélation) об этом Человеке в абсолютном знании по своему содержанию – то же, что и в христианском Богословии, за вычетом трансцендентности. Достаточно сказать о Человеке все то, что Христианин говорит о своем Боге, чтобы от абсолютной, или христианской, Теологии перейти к абсолютной философии, или Науке Гегеля» (1, с. 335–336).

Откровенно говоря, все наши грехи могут быть искуплены, потому что человек способен к раскаянию. Жить в грехе означает: жить в рамках мира, мира, мечущегося в конфликтах и страстях. Жить в мире, в конце концов, означает: творить зло и переносить его. Христос как Бог мог бы, возможно, сотворить что угодно, но как человек Он теперь не может существовать в мире. Вот почему Он страдает и умирает. Следовательно, если бы нас осудили, нас осудили бы не за наши грехи и дела, но за недостаток любви, даже за недостаток заинтересованности в Христе. Но именно эта Любовь была подменена абсолютной истиной Анти-Христа.

Литература
1. Кожев А. Резюме курса лекций 1937–1938 учебного года // Кожев А. Введение в чтение Гегеля. Лекции по Феноменологии Духа, читавшиеся в Высшей практической школе. СПб., 2003.
2. Кожев А. Религиозная метафизика Владимира Соловьева (1934–1935) // Кожев А. Атеизм и другие работы / Пер. с фр. А.М. Руткевича и др. М., 2006.
3. Соловьев В.С. Краткая повесть об Антихристе // Соловьев В.С. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. М., 1988

1. Перев. с англ. П.А. Прилуцкий (Прага, Чехия).
2. «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» (Иоанн, 5:43). – Прим. перев.
3. Хиппи. – Прим. перев.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий