Протодиакон Андрей Кураев. Прямые ответы на неприукрашенные вопросы

Протодиакон Андрей Кураев

Протодиакон Андрей Кураев, безусловно, — самый известный нестарообрядческий богослов среди старообрядческих читателей. На старообрядческих форумах существуют десятки и сотни самых разных тем обсуждений, где упоминается имя этого богослова и миссионера РПЦ. Его высказывания заставляют размышлять и улыбаться, соглашаться и жестко критиковать, негодовать и удивляться. Одно лишь остается неизменным: равнодушно относиться к миссионерской и общественной деятельности о. Андрея не получается.

Отношение  к старообрядчеству и вообще к древнерусской церковной традиции у о. Андрея весьма сложное и неоднозначное. В разных его выступлениях и публикациях звучали оценки порой диаметрально противоположного характера, которые, тем не менее, становятся на долгое время предметом пересудов и спекуляций на старообрядческих сайтах и форумах. Можно сказать, что о. Андрей неслучайно прозван оппонентами «протодиаконом Всея Руси», мастерски владеющим приемами апологетики и  полемики. Он может нанести кинжальный удар неожиданным аргументом, может грациозно и не без доли юмора парировать атаку оппонентов, а может (разумеется, при крайней необходимости) и вовсе отказаться от схватки и скрыться.

Однако вопреки человеческому естеству, когда человек с возрастом становится все более осторожным и боязливым, о. Андрей с годами все чаще выходит за рамки традиционно казенного синодального миссионерства и готов искренне отвечать на самые острые, самые животрепещущие вопросы. И в этот раз о. Андрей Кураев отвечает прямо и неприукрашенно на столь же прямые и неприукрашенные вопросы сайта «Русская вера».

Доброго здоровья, о. Андрей! Вы не раз упоминали, рассказывали на страницах ваших книг, что на ваше решение прийти в Церковь повлиял ваш друг Сергий Дурасов, впоследствии известный старообрядческий священнослужитель. Как это случилось? 

Познакомились мы с ним за решеткой. Эта решетка отделяла общедоступное университетское пространство от святая святых тогдашнего МГУ — библиотеки кафедры научного атеизма философского факультета. Дело в том, что эта кафедра, в отличие от остальных, занимала не одну комнату, а целых три: кабинет зав. кафедры, преподавательская комната, а отдельно, в самой большой комнате 1003 — спецбиблиотека. Основу библиотеки, судя по штампам на книгах, составляла конфискованная библиотека Оптиной пустыни. Она, конечно, с каждым годом худела, книжки куда-то с течением лет испарялись, то, что не считалось ценным в 1960-е годы, в 1980-е уже воспринималось иначе.

Не знаю, как сейчас, но тогда там было, что почитать. В эту библиотеку пускали только студентов, специализирующихся на этой кафедре, и редко-редко когда из других факультетов. Так что у нас были три библиотеки: библиотека кафедры, библиотека гуманитарных факультетов и фундаментальная библиотека на Моховой, в старом здании МГУ. Вот за этой решеткой, где было очень мало студентов, однажды я и увидел новое лицо, читающее что-то вовсе не научно-атеистическое. Это совпало с периодом моего богоискательства. Познакомились. Разговорились. Как было принято в те годы, сошлись на какой-нибудь антисоветской теме и соответствующих анекдотах. А потом уже заговорили о более важных вещах, о религии. Выяснилось, что у нас не только научно-критический интерес к этой тематике.

В ту пору Сергей хотел креститься у баптистов, он ходил к ним в Малый Вузовский переулок, сейчас Трехсвятительский. Этот адрес я тоже от него узнал, и мы даже вместе там были. Но меня не впечатлили баптистские посиделки. У меня тогда было убеждение, что если Бог есть, то, наверное, я не первый счастливчик, которому пришла в голову эта мысль. Наверное, Господь, если Он есть, открывал себя людям и до меня, и, значит, надо искать другие следы присутствия Бога в человеческой истории.

Священноинок Симеон (Дурасов)

Священноинок Симеон (Дурасов)

И поэтому для себя, еще будучи атеистом, я решил, что если уж поверю, то пойду в самую консервативную традицию, то есть в Православие. Сережа в конце концов сделал такой же вывод. Но ему уже, я помню, баптисты назначили день крещения, он к ним на катехизацию ходил. И со своих баптистских крестин он все-таки убежал. Думаю, чутье историка сработало в нем, чутье человека, у которого есть понимание того, что не бывает «бессмысленных догм и обрядов».

У любого обряда есть какой-то смысл и есть осмысленный генезис. Если книга написана на китайском языке — это не значит, что она бессмысленна. Просто я не знаю китайского, и как варвара она меня не удостаивает разговора. Но сказать, что и для китайцев она бессмысленна, нельзя. То же самое касается и церковной традиции, обрядов.

У Сергея тогда тоже что-то такое сработало, и он отшатнулся от баптизма с молодой, юношеской решительностью — и сразу ушел в староверие, не побывав в «никонианстве». Я с ним на эту тему никак не спорил, тем более тогда, когда я был не никонианин, а простой богоискатель. Для меня это было просто интересной, необычной и довольно опасной авантюрой. Я открыл тогда для себя новый и личный смысл в песне Высоцкого «Мой друг уехал в Магадан». И я просто желал Сергею, чтобы в этой авантюре ему было хорошо.

Сережа, когда крестился у староверов, ходил такой счастливый, что породил во мне чувство зависти. Это была весна 1982 года. Я тогда был на третьем курсе, а он может даже и младше, на втором, не помню точно, но на истфаке. Я был на философском, а он на пять этажей ниже — на историческом учился. Из-за чувства зависти я сказал себе, что я тоже хочу пережить хоть один такой светлый день, такую ясную неделю. Пусть это даже все неправда, но я тоже хочу, чтобы и у меня однажды были такие счастливые глаза, как у Сережи.

Крайнюю дату этого своего волюнтаристского крещения я назначил себе на осень того же года. Я свой характер знаю: бросить курить можно «с понедельника» лет двадцать подряд. Поэтому я назначил четкую дату: я крещусь этой осенью или никогда. Мое крещение пришлось уже на самый финал этого срока, на 29 ноября. Это отдельная история. Но в тот день после своих крестин я поехал в университет, после пар нашел Сергея. Других людей, с которыми я мог бы беседовать на столь сокровенную тему, тогда вокруг меня просто не было. И вот я его нахожу, и мы по традиции идем обедать в «восьмерку» (8-ую столовую МГУ, которая поддерживала жизнь в студентах гуманитарных факультетов). Не помню, что мы ели, но под конец, раз такой праздник, я взял мороженое в вазочке. И вот в ту минуту, когда я аккуратно доел последнюю каплю этого мороженого, Сергей сказал мне:

— Ну что, поздравляю тебя с первым грехом.
— Каким грехом?
— Ну ты пост нарушил. Сегодня 29 ноября, а 28-го пост начался Рождественский.

Вот ведь университетская ехидная натура! Дождался, пока я доем, и лишь затем предупредил.

Потом у нас была уже другая почва для общения. Нет, никогда за нашу жизнь мы не спорили на тему разногласий между никонианами и староверами. Но однажды мы сидим вечерком в его комнатке в общежитии, что-то такое обсуждаем. И вдруг он говорит:

— Ты знаешь, я бы епископом хотел стать.

Из внезапного нокаута я молвлю:

— Как? Никогда тебя в карьеризме не подозревал.

Он:

— При чем тут карьеризм? Это ни при чем. Просто понимаешь, епископу спастись легче.

Я:

— Почему легче?

Он:

— Я историк, я изучаю сейчас историю Православной Церкви, и я вижу, что епископу легче спастись, потому что епископу для канонизации не нужно творить чудеса, ему достаточно просто остаться порядочным человеком, и его обязательно канонизируют.

Как Вы относитесь к тому, что он (священноинок Симеон) в конечном итоге оставил церковное служение и ушел в настоящее время, можно сказать, в «самостоятельное плавание»? 

Что он сложил сан и не стал прятаться, вести двойную жизнь, у меня опять вызывает только уважение. Он не прятал от комсомольцев свою веру и не стал прятать свою любовь от благочестивцев. Сергей всегда был человеком, способным на серьезные поступки. Вот и в данном случае он поступил по совести. Опять же важно, что из краха своей «карьеры» не сделал далеко идущих мировоззренческих выводов, не стал говорить: «теперь я атеист» или «старообрядческая идея не верна». Не стал борцом против своей Митрополии. И снова я вижу в его позиции добротность, достойную уважения.

О. Андрей, в одном из своих сочинений Вы отметили, что двуперстное крестное знамение, употребляемое старообрядцами, более точно выражает христологическую догматику, чем трехперстие. Это признается и другими серьезными исследователями и литургиками еще со времен исследований Н. Ф. Каптерева, Е. Е. Голубинского. Тем не менее в современной символической литературе, в катехизисах новообрядческих церквей, просветительской литературе никогда не упоминается об этом. Более того, в популярной церковно-исторической литературе по-прежнему господствуют негативные штампы и клише XVIII-XIX веков по отношению к двуперстию и другим старым обрядам. Почему так происходит?

Дело в том, что никакой книгоиздательской политики в нашей Церкви не существует. От Патриархии исходит только одна установка: издавать и репрезентировать книги, рассказывающие о лучшем миссионере современности — патриархе Московском и всея Руси Кирилле. Установка на пиар первого лица есть. А все остальное руководству вполне фиолетово.

Совершенно спокойно одни официальные представители Церкви будут целоваться, скажем, с армянскими иерархами, а при этом их же епархиальные издания могут тех же армян смешивать с грязью, анафематствовать и т.д. Так же с католиками. Нельзя ругать только Кремль и власть (такого запрета, кстати, не было при патриархе Алексии II). Остальных, в том числе староверов, можно. Не по заданию сверху, а просто по убеждению автора.

Диалог Патриархии и староверов — это все равно, что диалог православных и католиков или католиков и армян. Понимаете, нам, православным, может казаться невероятно важным, что у католиков кто-то из их богословов что-то доброе сказал о нашем православии. Мы начинаем пускать слюнку: вот-вот и весь Ватикан поймет нашу правду, историческую, догматическую и т.д. А для них это настолько периферия, что католический мир даже и не замечает, что такого сказал кто-то из его прелатов или профессоров. На их епископских конференциях совсем другая повестка дня.

Представьте, что соседский пацаненок звонит в вашу квартиру. Он забыл ключи, а его мамы нет дома, и он просит принять его на полчасика. Если у вас ненароком оказался недоеденный пирог, то почему бы и не угостить им ребенка. Можно и телевизор дать посмотреть… Но сказать, что я всерьез озабочен судьбой этого ребенка и занимаюсь его воспитанием, было бы нечестно.

Вот так же католики относятся к нам. Может, и есть у них три-четыре человека, которые профессионально занимаются диалогом с нашими чиновниками. Есть еще десять человек, которые столь же профессионально заняты изучением православия. И еще сотня, которые испытывают к этому личностный интерес в разных монастырях или университетах. Но еще больше католических профессоров испытывают интерес к диалогу с буддизмом. А еще в десять раз больше интерес к диалогу с лютеранами или англиканами.

В диалоге со старообрядчеством точно такая же ситуация. Я думаю, в нашем «системном духовенстве» есть только один человек, который ложится спать с мыслью: «А как там староверы?». Это отец Иоанн Миролюбов. Для него это и личная проблема, и профессиональная. Я не думаю, что митрополит Илларион и митрополит Ювеналий хотя бы раз в жизни засыпали с этой мыслью. (Илларион (Алфеев) — митрополит Волоколамский, председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата. Ювеналий (Поярков) — Митрополит Крутицкий и Коломенский, управляющий Московской епархией, постоянный член синода РПЦ — прим. ред.). 

Любую проблему можно решить только с этим условием, что ты засыпаешь, думая об этой проблеме, и просыпаешься, думая о ней же. Тогда твой мозг и твоя молитва направлены на ее решение. У наших иерархов мысли направлены совершенно на другие темы. Не знаю, хорошие или плохие. Но точно не на проблему, «что со староверами?».

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий