Раввины нашедшие Мессию Свидетельства 13 Иудейских Раввинов

Евангелие от Луки

Раввин Эфраим Йосеф Элиаким

Автор В.М. Кристи

СО второго века Христианской Эры Тивериада у Галилейского моря была центром Иудейского Патриархата, и в то же время крупнейшим центром иудейского образования. Она дала миру Мишну (188 г. н. э.), Иерусалимский Талмуд (360 г. н. э.), Обновленную Еврейскую Библию (522 г. н. э.) и внушительный труд, Мазоретские писания (750 г. н. э). Она сохранила свое положение и высокое место до наших дней, и немногие титулы могут внушить такое уважение, как «Тивериадский Раввин».

В такой атмосфере родился Эфраим Бен Йосеф Элиаким. Его отец был раввином в старинном городе, знатный человек в арабоязычной еврейской общине, которая представляет собой давних обитателей Святой Земли, хотя для удобства их, главным образом, причисляют к Сефардам. Следуя раввинскому принципу о том, что мальчик должен продолжать дело отца (Арахин, 16б) Эфраиму с самого начала было уготовано судьбой занять раввинский сан, и он стал старательно изучать Библию и талмудические темы, и в свое время достиг положения Хаама, для раввина — обычного сана, согласно учению истинно палестинского иудаизма.

Почитаемый и уважаемый в равной степени и евреями, и арабами, он занял ведущее место в обществе и стал одним из даййаним, блюстителей Правосудия, которым особо были вверены права и интересы людей общины. Наряду с этими успехами он женился на дочери Верховного Раввина, и, когда семья добилась французской протекции не поддающимся исследованию способом, у него были все причины с уверенностью смотреть в будущее, сулящее комфорт и свободу от неприятностей, которые приходилось переживать рожденным в Турции раввинам от рук мелких турецких чиновников.

Наряду с другими обязанностями Раввин Эфраим взялся за преподавание Библии и Талмуда. Его школа была обычной для Тивериады последних десяти лет уходящего столетия. У раввина был свой стул, а ученики сидели вокруг него на полу, на ковриках, буквально у ног своего учителя. Библия, главным образом, изучалась посредством Талмуда, но Библия сама по себе привлекала его, и он уделял ей особое внимание.

Он все еще оставался фанатичным иудеем, ненавидящим христиан, а особенно миссионеров, планируя гонения против любого, кто бы осмелился приблизиться к нему. Он сам мне говорил, что был настолько ожесточен, что «никогда не позволял своей жене и детям даже близко подходить к больничному отделению миссии, какими бы больными они ни были», — компромисс, на который готово было пойти большинство раввинов, всякий раз, когда еврейский врач отсутствовал. Любой подозреваемый в симпатии к христианскому учению имел причину бояться его.

Но грянули перемены. Миссионером шотландской церкви в Тивериаде в то время был Доктор Уильям Эуинг. У него гостил Пастор Беккер из Берлина. Они сходили в город, и ваш покорный слуга сопровождал их. Проходя школу Хаама Эфраима, компания заглянула в открытое окно. Доктор Эуинг уже свободно владел арабским языком и бодро заговорил с Раввином. Добрые слова того, на которого он привык смотреть издалека со страхом и ненавистью, тронули его сердце, и несколько дней спустя он появился в качестве гостя в дверях пасторского дома и был принят с радушием.

Оба мужчины были почти ровесниками, и вскоре формальные визиты превратились в дружеские разговоры, в которых Талмуд и Библия в начале занимали заметное место, но каждая беседа с обеих сторон сводилась к утверждениям о том, что Христос является Мессией и Спасителем. Его знание Библии сослужило ему добрую службу, а пророчества постепенно становились понятней, пока не забрезжил рассвет совершенного дня.

Старое еврейское толкование пятьдесят третьей главы Исаии было известно как ссылка на Царя Мессию, и вскоре Хаам Эфраим узнал картину Мужа Скорбей, «ранами Которого мы исцелились». Страдания собственного народа на протяжении веков и их мрачное будущее остро касались его. Он глядел в прошлое сквозь даль веков и спрашивал: «Где обетования, данные отцам? Мы — особый, Богом избранный народ, но все то славное, что должно было быть нашим, принадлежит чужеземцам». Направляемый своим другом он рассуждал: «Первый храм был разрушен, а наш народ рассеян из-за трех великих грехов, совершенных Израилем, но семьдесят лет спустя, храм был вновь отстроен; затем пришло второе разрушение, и более 1800 лет Израиль существует без Святого Дома. Что явилось причиной второго разрушения и великого рассеяния? Причина — не идолопоклонство. В ревности о Законе и жертве не было недостатка. Мужи ревновали о Боге и не оставляли храмового служения до последнего часа перед разрушением. Почему Бог оставил нас на такой длительный срок?»

Он рыдал и молился и боролся с трудностями, не желая сдаваться. Он даже задавал вопросы об этом своим братьям-раввинам, но они лишь давали избитые, формальные ответы традиционного иудаизма. Он оставался неудовлетворенным, и единственным результатом его расспросов было возникшее подозрение и пристальное наблюдение за каждым его шагом. Он продолжал бороться, убежденный в том, что причиной гнева Всемогущего Бога против Своего народа должен был быть какой-то ужасный грех. Потом ему вдруг стала ясна тайна всего этого — «безосновательная ненависть» (Йома 9б), и спокойный, тихий голос увещевал его: «Перестань ненавидеть Меня, люби Меня, и Я дам тебе мир». Борьба закончилась, он нашел мир, нерушимый даже до дня его смерти.

При мысли о следующем эпизоде меня до сих пор бросает в дрожь, хотя прошло уже 38 лет. Хаам Эфраим сказал своей семье, что ему нужно было отправиться в Яффу на несколько дней. За ним следили и на него напали, но он нашел убежище в пасторском доме. Там прошла ночь, и было решено: Доктор Еуинг, Раввин и я отправимся в путь перед рассветом. (р. 74) Едва мы успели отъехать от старого замка, был подан сигнал, и нас окружила разъяренная толпа, больше похожая на маньяков, чем на людей. Нас немедленно стянули с лошадей, на Эфраима напали и чуть не разорвали на куски. Как раз вовремя он потянул меня за руку, и это остановило ярость. Он был французским подданным, и могли бы возникнуть проблемы, но дело оказалось бы вдвойне серьезней, если бы увечья были нанесены двум людям другой национальности — двойная проблема. Доктор Эуинг обратился к толпе и утихомирил ее, и мы вернулись в пасторский дом.

Затем было собрание, в котором участвовали его жена и один или два раввина. Оно внезапно было прервано вмешательством какого-то глупого, назойливого араба, который оскорбил жену и попытался встать между ней и ее мужем. Хаам объявил, что путешествие закончено. Он взял за руку жену и пошел с ней домой.

Затем началось время жестоких гонений. Раввина тайно и внезапно похитили и ничего не сообщили миссионерам. Впоследствии выяснилось, что против него было выдвинуто ложное обвинение в краже, его удерживали в грязной камере, и он испытывал непередаваемое унижение. Его решимость и дух оставались непоколебимыми, его секли и морили голодом, — наказания, которые подорвали его здоровье на всю жизнь. Все же он был верен своим убеждениям. Осудив как изменника, его тайно перевезли из города в одну еврейскую колонию у Вод Мерома (озеро Хулех), и его имя было стерто из памяти его друзей и соратников.

Много месяцев спустя один из миссионеров, проезжая по долине Верхнего Иордана увидел убогую фигуру человека, склоненного над своей работой на поле под палящим солнцем, и был удивлен, приблизившись и обнаружив, что это никто иной, как Раввин Эфраим. Он сильно изменился. Невзгоды, пережитые им, оставили свой отпечаток на его телосложении, а морщины на его обветренном лице стали глубже; но в его глазах был свет теплого радушия. В ответ на вопросы он кратко рассказал о своих переживаниях, но они не волновали его. Ничто не приводило его в уныние, он держался своего пути. Возвращение в Тивериаду было тогда невозможным. Ради самоподдержки он добровольно переносил тяжесть непривычного труда на службе у чужеземца до тех пор, пока это не умилостивит Бога, и Он пошлет ему облегчение в трудах. Он стоял меж борозд, добродушно махая на прощанье рукой уезжающему другу, а потом, воодушевленный беседой, вновь склонился, продолжая работу.

Вскоре после этого Раввин Эфраим неожиданно появился в Назарете, с блеском великой цели в глазах, и был там крещен. Скоро он узнал, через какие великие страдания ему придется пройти ради Христа. По его возвращении в Тивериаду у него забрали жену и детей, и хотя жена сильно любила его, родственники с обеих сторон объединились в своих угрозах и предостережениях и пристально наблюдали за каждым ее шагом. Служители синагоги, казалось, остро переживали его отступничество. «Если бы он был обыкновенным евреем», — говорили они, — «мы бы могли это понять, но чтобы Раввин, да еще такого сана, изменился, да мы просто никогда не слышали о таком!» Его дети были несовершеннолетними, и их держали подальше от его влияния. Они всегда оставались в его сердце и в его заступнических молитвах, но в вопросах веры стоял раввинский барьер, был недостаток общения, и только со старшим сыном в период Мировой войны он поддерживал связь.

Он отправился в Иерусалим. Христианским общинам он был неизвестен. Доктор Эуинг навсегда уехал в Шотландию, а ваш покорный слуга в Алеппо. Подозрение и лжесвидетельства шли за ним по пятам, и у большинства о нем было неверное представление. Наконец, он завязал знакомство с семьей Шнеллер, чей детский дом и другие дела несли благословение любому обществу в стране в течение трех поколений. Как раз в это время они собирались делать пристройку, чтобы было больше места. Там «Тивериадский Раввин» трудился рабочим, делая кирпичную кладку. Его доход был равен доходу обычного слуги, но он никогда на это не жаловался. Он был доволен самыми простыми средствами к существованию и одеждой, а также всем, что он мог сэкономить из своих скудных источников, и что он использовал для помощи бедным, которых встречал и о которых узнавал посредством постоянного свидетельства Евангелия; и, таким образом, его служение было не только словом, но и делом. Его связь со Шнеллерами продолжалась посредством работы в их гончарной мастерской.

Работая в приюте, он много общался с Раввинами в Иерусалиме, которые были его учениками в Тивериаде и которые через его учения достигли своего высокого положения. Они были сильно обеспокоены и взволнованы, увидев его в таком уничиженном служении и умоляли его: «Мы просим тебя, сжалься над своей старостью, оставь эту тяжелую рабскую работу и вернись к нам, чтобы быть нашим отцом и главой, каким ты и был в прошлом». Он с благодарностью и даже с радостью принял доказательства их дружбы, потому что они отчасти были, по меньшей мере, свидетельством их любви к своему старому учителю, но он оставался непоколебимым в своей верности Христу.

Радостные перемены наступили для него с переходом на служение в ХристианскоМиссионерский Альянс, поближе к городу и к тем, к кому он так жаждал прийти. Освобожденный от тяжелого физического труда, он теперь мог целиком и полностью посвятить свое время и силы миссионерскому труду среди евреев, на который он был призван как обычный евангелист. Альянс арендовал для него комнату для собраний на улице Йаффа, и там Хаам Эфраим проводил дни, знакомя своих братьев с Господом Иисусом и рассуждая с ними на евангельские темы. Там происходили горячие споры, а человек Востока, побежденный в споре, более, чем человек Запада чувствует обиду, которая выражается в противодействии. Это порой приводило к тому, что его побивали камнями, когда он возвращался домой, а однажды он получил опасный удар по голове. Но все же он никогда не думал о том, чтобы прекратить проповедовать Христа, и на субботних вечерних служениях зал был часто забит до отказа, а иногда и переполнен евреями.

И вновь предпринимались попытки заставить его раскаяться или хотя бы замолчать. Гонения не удались. Прибегали даже к вежливым и соблазнительным уговорам. Его пригласили раввины, и он принял приглашение даже в Верховный Раввинат, ибо так он получил то, к чему стремился всем сердцем, — возможность проповедовать Евангелие. Он часами сидел с раввинами, доказывая им из Писаний, что Иисус — Мессия. Большинство оставались при своем мнении, но некоторые пробудились, признав неопровержимые доказательства, представленные им, и после время от времени тайно встречались с ним для изучения и молитвы. Количество любопытствующих увеличивалось, но рассеяние было обычным делом, а это просто означало, что они разъезжались по разным странам, где в церквях чувствовалось их влияние. Посредством же тех, которые остались, организовалось подпольное движение поиска и размышления, которое продолжается и до ныне.

В начале Мировой войны Хаам Эфраим поехал в Египет и был принят своим старшим сыном, который в то время жил в Порт-Саиде. Там его ждали новые попытки ученых опровергнуть его доводы своими аргументами, но обмен мнениями прекратился, как только возникло подозрение, что один из молодых Хаамов склонился к точке зрения Эфраима.

После окончания войны он возвратился в Иерусалим, где работал сторожем в приюте Шнеллеров. В своей маленькой сторожке он постоянно свидетельствовал о Христе, и там ваш автор встретился с ним летом 1927 года, — это была радостная и счастливая встреча спустя 34 года. Он был тверд в вере, кроток и доволен жизнью. Он сохранял связь с Альянсом на добровольных началах. Ему доставляло огромную радость проводить часть воскресного дня в их читальном зале, который носил название Бет Дорше Эниэт, Дом Искателей Истины. Когда мужчины и мальчики заполняли комнату, он беседовал с ними, и они часто оставались на вечерние собрания, которые проводились на иврите, вновь ставший живым языком в Святой Земле. Во всем он был прекрасным свидетельством спасающей силы Господа Иисуса.

Преподобный Эсбер Домет, араб-христианин и близкий друг раввина, дает прекрасное описание их последней беседы вечером, перед тем, как он был призван Домой. Он мне написал: «Я чувствовал присутствие Божье у его постели. Хаам Эфраим попросил меня помолиться с ним. После того, как я помолился, он также помолился такими словами: ‘О, Господь Иисус, я славлю Тебя за то, что Ты спас меня. Я благословляю Тебя за то, что Ты использовал меня в Своем служении для спасения многих душ. Я молю Тебя, Господь Иисус, благослови Свою Церковь по всему лицу земли и укрепи ее; я особенно благодарю Тебя за тайную Церковь в Иерусалиме. Дай ей, Господь, веру и средства для роста и процветания для Твоей Славы. Аминь’».

С такими словами и мыслями хвалы и благоговения перед Господом, которого он любил и которому служил так хорошо, не смотря на добрые и злые разговоры, со многими жертвами, он ушел, чтобы встретиться с Господом и услышать приветствие: «Хорошо, добрый и верный раб», «Я дам тебе венец жизни».

Это было 30 августа 1930 года. На следующий день почтенный раввин в возрасте семидесяти четырех лет, но через гонения и несчастья старше своих лет, был положен в последнее место своего земного покоя. На том месте присутствовали и Шнеллеры, и преподобные господа Домет и Гебриэл из Арабской Христианской Общины. Господин Гебриэл записал характерный факт. «Еще одна могила была только что выкопана рядом с его для еще одного брата во Христе арабского происхождения. Еврей и араб были положены рядом, и евреи с арабами стояли со склоненными головами у двух раскрытых могил, взволнованные и умиленные сердцем друг к другу».

— Перепечатано из издания «Когда евреи увидят Христа». Авторское право Генри Эйншпрух, доктор наук. Перепечатано с разрешения.

 

Назад  /  Начало   /Далее

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий