В католическую церковь я уже не вернусь («Time», США)

В этот мучительный период десятилетней давности возмущение и ярость от того, что я и другие журналисты выяснили о моральном разложении церкви, поколебали мою веру в католическое христианство. Это было больно, как будто палач вырывает у тебя ногти клещами. И дело было скорее не в преступлениях, а в нежелании иерархов церкви покаяться, в отсутствии у Ватикана стремления призвать этих людей к ответу. Я тогда подумал: если церковная власть не в состоянии проявить справедливость и милосердие к жертвам своих собственных священников и епископов, то как она может верить в те догматы, которые проповедует?

Все это выставляет несерьезность американской церкви в определенном свете. Когда разразился этот скандал, я в пепельную среду отправился к мессе в свой уютный приход в пригороде, и там услышал, как священник в своей проповеди называет Великий пост временем, когда мы все должны еще больше любить себя.

Если и существует какой-то конкретный момент, когда я перестал быть католиком, то это именно он. Я два года пытался удержаться, думая, что устранив силлогизмы и непростые вопросы из своей головы, сумею сохранить твердость. Но все было бесполезно. К тому времени я стал отцом, и мне не хотелось воспитывать своих детей в церкви, где сентиментальность и самодовольство являются смыслом христианской жизни. Я посчитал, что воспитывать детей в такой церкви небезопасно. Не из-за того, что они могут стать жертвами алчных хищников, а потому что моральная цель американской церкви, как и моральная цель упадочнического послехристианского общества, в котором она живет, состоит не в том, чтобы мы умирали в себе, дабы жить во Христе, как того требует Новый Завет, а в том, чтобы мы учились больше любить себя.

Один из моих любимых героев-католиков Флэннери О’Коннор (Flannery O’Connor) как-то произнес ставшую знаменитой фразу: «Борись со временем так же упорно, как оно борется с тобой. Люди не осознают, насколько дорога религия. Они думают, что вера это большое теплое одеяло, хотя на самом деле это тяжкий крест». Американский католицизм даже не пытался бороться со временем. Скорее, он стал для него легкой добычей. «Бог есть любовь» — это не манифест, освободивший нас, узников, от наших прегрешений и отчаяния. Скорее, это избитая фраза и банальность, позволяющая нам верить в то, что похоть, алчность, злобу и прочие грехи, с которыми я боролся ежедневно, надо не презирать и преодолевать, а скрывать в реке слащавых и приторных проповедей.

Наконец я сломался. Утрата католической веры стала для меня самой большой болью, какую я когда-либо испытывал. Хотя я восхищаюсь папой Франциском и понимаю, почему католики относятся к нему с таким восторгом, его интервью заставило меня понять одну простую вещь. Та полезная, хотя и незавершенная работа по возрождению церкви после насилия революции, которую проделали Иоанн Павел II и Бенедикт XVI, пойдет прахом. Я согласен почти со всем, что сказал на прошлой неделе в своем интервью папа. Внутренне я аплодирую тому, как он подвергает суровой критике упорствующих догматиков, которые лишают людей целительного лекарства церкви. Но у меня есть опасение, что его милосердные слова будут восприняты не как знак любви, а как разрешение. «Дух папы Франциска» придет на смену «духу Второго Ватиканского собора» в качестве логического обоснования, которым люди воспользуются для того, чтобы игнорировать трудное учение веры. А если так, то папа Франциск станет точно таким же, как и его предшественник папа Иоанн XXIII: милым человеком, но трагической фигурой.

Также по теме: Что разделяет Католическую и Православную церкови?

В своем интервью папа воспользовался метафорой, которую часто берет на вооружение восточное православие. Он назвал церковь «полевым госпиталем», где ходячие раненые могут проходить лечение. Он прав, но важно видеть различия между имеющимися в наличии лекарствами. Анестезия утоляет боль, но саму болезнь она не излечивает.

Безусловно, идеальной церкви не бывает, но в православии, которое решительно противостоит слащавому моралистическому деизму, столь характерному для американского христианства, я отыскал исцеляющее душу равновесие. В прошлое воскресенье священник нашей сельской русской православной церкви говорил о любви, радости, покаянии и всепрощении — во всех их измерениях. Обращаясь к родителям, он призвал нас проявлять милосердие, доброту и великодушие к нашим детям. Но он также предупредил, что недопустимо думать о любви так, будто мы должны давать детям то, чего они хотят, а не то, что им нужно.

 

«Давать им то, чего они хотят, нам легче и проще, — сказал священник. — Но мы должны любить своих детей достаточно сильно, чтобы преподносить им трудные уроки и принуждать их к добру».

Это верно. И я восхищаюсь этим проповедником, потому что он любит своих прихожан достаточно сильно, чтобы преподносить им трудные уроки, отвращать от посредственности и принуждать к добру. Католические священники такого же склада ума и направленности, как и мой православный пастырь — а я знаю многих таких людей — говорят мне: сигнализируя своей американской пастве, что Бог есть любовь, а остальное неважно, Его Святейшество существенно осложнил их миссию. Но это уже не моя проблема.

 

Источник

 

 

 

 

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий