Я пришёл к вере благодаря моим ровесникам...

П. В.: Ещё один вопрос, связанный с аскетикой. Можно сказать, что монашество — элита, авангард Церкви, при том что большая часть верующих всё-таки люди мирские. Очевидно, что христианская этика не мыслима без аскетизма. Но на что же опираться христианам в миру? Когда монашеский образ жизни проецируется на семейную жизнь, последняя уничтожается — причем уничтожается вместе с христианством.

Отсюда актуальность одного из главных упрёков в адрес христианства — «античеловечности». Все должны стать монахами, жизнь человека в миру терпится, но не приветствуется. Это становится препятствием для многих людей, стремящихся к христианству: они хотят радостей жизни, не чтобы грешить, но чтобы жить «полной грудью». Они могли бы быть в Церкви, но, увы, зачастую её обходят стороной.

и. Г.: Во-первых, в христианстве нет отдельной духовности для монаха, мирского, священника. Христианская духовность едина. Действительно, если смотреть извне, можно сказать, что монашество — элита Церкви. Но каждый отдельный монах не должен об этом думать, относить себя к элите. Известно изречение пустынника, который сказал, что живёт в пустыне, т.к. не достоин жить в миру. Самая высшая добродетель и монаха, и мирянина — смирение.

Я думаю, что особенностью православных старцев, у вас в России их много, лично я одного знал в Румынии, является их глубокая любовь, сострадание каждому человеку.

Однажды я ехал на Афон, и на корабле было множество мирян: деловые люди, банкиры. Они говорили, что едут на Афон, к своим духовным старцам, отцам: «Наши духовные отцы на Афоне очень строгие, но зато они нас знают, знают, какое лекарство необходимо от наших болезней». Среди них были и молодые люди, отцы семейств. Они могли бы съездить к любому другому духовнику в миру, который сказал бы им: «Да всё это неважно», но они едут к строгому аскету, который вместе с ними будет плакать над их грехами, чтобы затем дать им то врачевание, которое они смогут понести, но которое излечит их. Одному он преподаст одно, другому — другое.

Возвращаясь к Вашему вопросу: действительно, с этой проблемой я тоже сталкиваюсь каждый день. Я ушёл из мира 28 лет назад, чтобы стать отшельником. Простите, расскажу немного о себе. Я не хотел заниматься наукой, пастырством, я перевёл те тексты, которые мне казались важными, хотел сделать их доступными для всех. Но как человеку ХХ века понять текст IV века? Приходилось добавлять немого воды в это «доброе вино», чтобы люди поняли. А потом люди начали спрашивать у меня совета. Постепенно я стал духовным отцом для многих. Среди моих чад 90 % — люди семейные, мало женщин, т.к. монастырь закрыт для них; мало и священников.

Что же я могу сделать, чтобы помочь моим братьям в миру, которые являются предпринимателями, мастерами? Как мне помочь им жить подлинно христианской жизнью, когда всё действует против этого?

Прежде всего, я даю им молитвенное правило, адаптированное к их личной жизни: молодые они или старые; мало у них детей, или много. Я считаю, что можно молиться лишь единым способом. Нет такого понятия, как особая монашеская, монастырская молитва — у нас монахов просто больше времени. Есть Иисусова молитва, есть другие молитвы. И каждое утро, каждый вечер они стоят перед иконой и молятся. В рамках своей «нормальной» жизни они ищут то же, что и мы, монахи. Я поражаюсь, как эта адаптированная «монашеская дисциплина» меняет жизнь людей. Я не пытаюсь им навязать истинно монашеской дисциплины. Такие попытки есть у некоторых харизматических движений. Однако они неизменно заканчиваются крахом.

П. В.: Несколько не столь глубоких, но важных для нас вопросов. На Ваш взгляд, какие самые важные в западной богословской науке открытия произошли за последнее время?

и. Г.: Я это уже не отслеживаю, у меня даже нет такой возможности — журналы не выписываю. Иногда только читаю ту или иную интересную мне работу. Самой же церковной науки я не знаю.

П. В.: Лично для вас при чтении св. Отцов, что стало наиболее важным открытием?

и. Г.: Читая Исаака Ниневитяна (Сирина — прим. Ред.), я очень рано понял, что Отцы вдохновляются трудами Евагрия Понтийского. Я решил узнать о нём побольше, выучил сирийский язык, и обнаружил, что с Евагрием связано огромное количество предрассудков. Дело в том, что на V Вселенском соборе он не был лично, напрямую осуждён, а лишь в связи с оригенистами. А поскольку решили, что он был оригенистом, на его счёт записали совершенно невозможные вещи.

Когда я с кем-нибудь общаюсь на эту тему, то говорю: «Евагрия обвиняют в том, что он не согласен практически ни с одним из положений православной христологии. Хорошо, но Вы не считаете странным, что Василий Великий ничего подобного у него не обнаружил. Григорий Богослов тем более, а Феофил Александрийский хотел сделать Евагрия епископом (он сбежал от него). И даже анти-оригенисты (Епифаний Кипрский, Иероним), никогда ни в чём Евагрия не обвиняли, хотя знали лично. Не ошибаемся ли мы где-то?»

Так я начал серьёзно изучать Евагрия. Восьмое письмо Василия Великого, по традиции приписываемое святителю Василию, совершенно точно написано Евагрием. Все учение Евагрия содержится в этом письме. Значит Евагрия всегда можно прочитать по-православному. Но можно и не по-православному. Вопрос в методе. То же самое касается и «Трактата о молитве», который нам известен под именем Нила Анкирского. Чтобы сохранить творения Евагрия, их подписали именами православных Отцов, — чтобы их прочли по-православному, и это действительно возможно. Я с этой точки зрения и оцениваю Евагрия.

П. В.: Вы пользуетесь Интернетом?

и. Г.: Нет. Вокруг несколько километров леса...

П. В.: То есть Вы полностью обособились от мира.

и. Г.: Есть только телефон. А компьютер — только пишущая машинка.

Беседовали протоиерей Павел Великанов, иеромонах Савва (Тутунов)
Переводили иеромонах Савва (Тутунов), священник Дмитрий Агеев

Источник

 

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий