Юбилей непослушания

Протоиерей Владимир Правдолюбов

Церковь http://svavva.ru

Бывает нечто, о чем говорят:
«смотри, вот это новое»;
но это было уже в веках, бывших прежде нас.
(Еккл. 1, 10).

В стремительно меняющемся мире я чувствую себя случайно сохранившимся осколком прошлого века. Так, я не всегда понимаю разговор собственных детей, не могу отличить киллера от дилера, компьютерная мышь приводит меня в трепет и не допускает до компьютерных собак. Да что там говорить?

Даже мобильным телефоном я пользуюсь самым примитивным способом: нажму кнопку с цифрой 2 – слышу голос старшего сына: нажму кнопку с номером 3 – слышу голос младшей дочери. Попытка набрать многозначный номер всегда кончается неудачей – пальцы какую-нибудь цифру нажимают вместо одного два раза, и я попадаю не туда. Так что я с гораздо большим основанием могу повторить слова Грибоедовского героя:

 Как посравнить да посмотреть
Век нынешний и век минувший –
Свежо предание, а верится с трудом.

И вот предо мной новое! Это – СФИ, что расшифровывается как «Свято-Филаретовский Институт». И возглавляет его признанный новатор – профессор священник Георгий Кочетков. Правда, это новое – уже с бородой. 1-2 декабря 2009 года этот институт отпраздновал свой 20-летний юбилей. Целых 20 лет новаций! И у меня возникает мысль – насколько это новое ново! Не было ли уже – по слову Премудрого – что-то похожее в веках, бывших прежде нас? Можно поискать ответ на этот вопрос в собственном жизненном опыте.

Я родился во время сталинских репрессий. Из многих арестов, которым подвергался мой отец – исповедник Сергий (память 5 (18) декабря) – я застал два: в 1935-м и в 1942-м годах. В 1935-м мне было четыре года. Отца водили на допрос из тюрьмы в милицию под окнами нашей квартиры два милиционера с наганами. С тех пор я долго панически боялся милиционеров; следы этого страха остались во мне до сих пор. В 1942 году отца арестовали в день Преображения Господня. В эти дни стояла яркая солнечная погода, а у меня сквозь этот свет проглядывала физически ощутимая чернота, до сих пор мне памятная. В войну и после нее – до 60-х годов – атеисты несколько ослабили давление на Церковь. В это время я неожиданно для себя успел проскочить в университет и, несмотря на университетское образование, стать священником. Слово «проскочить» требует пояснения.

Я был уверен, что в университет не поступлю. Мой старший брат, самый талантливый в нашей семье, окончил только 7 классов. Это было еще до моего рождения – он (как и вся наша семья) был тогда лишенцем и большее образование ему не полагалось. Другой брат и сестры закончили наш городской Индустриальный техникум. Еще один брат – только школу: он был совсем молодым убит на фронте. Провинциальная школа, которую окончил я, гордилась тем, что каждый год хотя бы один ее выпускник поступал в университет. Когда я объявил, что хочу поступать на мехмат МГУ (механико-математический факультет Московского Государственного Университета), мои учителя, которые очень хотели, чтобы я поступил, настойчиво тянули меня в комсомол, считая, что не комсомольца в университет ни за что не примут. Я так же считал, но я и не думал поступать. Просто у меня был мальчишеский интерес: кто и на каком этапе меня в университет не пропустит. В анкете написал: отец священник – служит там-то; брат священник – служит там-то. Мои документы приняли ни слова не сказав, я благополучно сдал экзамены, потеряв всего два балла, осталась медкомиссия. Прошел и ее. И вот мое личное дело на столе у председателя медкомиссии – интеллигентной московской дамы. Ее подпись – последний этап поступления. Она полистала мое дело и сказала: «Интересные у вас родственники». Я подумал – вот оно! – и с задором ответил: «Да, интересные!» Последовал вопрос: «А как вы относитесь к их убеждениям?» Я ответил: «Полностью разделяю!» – «Ну и молодец, идите и учитесь!» – последовал ошеломивший меня ответ. Отсюда я наивно вывел заключение, что оттепель в отношении государства к Церкви реальна; только до провинции еще не дошла.

Ставши священником, я понял, что это не так – просто сменились методы воздействия. Эти методы четко изложены в «Застольных разговорах» лютого врага советской власти Гитлера, в этом вопросе оказавшегося ее единомышленником. Говоря о Церкви, он изрек: «В юности я признавал лишь одно средство: динамит. Лишь позднее я понял: в этом деле нельзя ломать через колено. Нужно подождать, пока церковь сгниет до конца, подобно зараженному гангреной органу. Нужно довести до того, что с амвона будут вещать сплошь дураки, а слушать их будут одни старухи. Здоровая, крепкая молодежь уйдет к нам» (В. Карпов. Жуков на фронтах Великой войны: М. Вече, 1996, с.196). Приводя эти слова Гитлера, я вовсе не хочу поставить знак равенства между гитлеровским режимом и советской властью. Они почти во всем различны. Взять хотя бы то, что коммунисты – крайние интернационалисты, а гитлеровцы – крайние националисты. Прослеживается различие между ними и в их эволюции. Советская власть начала с кровавой диктатуры, с красного террора с лозунгами: «Если враг не сдается, его уничтожают», и еще более жестоким сталинским: «Лес рубят – щепки летят», причем не важно, враг ли щепка – она может лететь и ради устрашения. А под конец появилась идея «социализма с человеческим лицом» с лозунгом: «Человек человеку друг, товарищ и брат».

Гитлеризм же начал со вполне респектабельного национал-социализма, целью которого было дать гениальному немецкому народу достойные его условия существования. А скатился он к кровавой диктатуре и крайнему расизму, допускающему производить туалетное мыло из человечьего жира и дамские сумочки из кожи русского, еврея или цыгана.

Но в отношении к Церкви и вообще религии они оказались единодушными. Я отношу это единодушие к их общим корням: Гегелю, Дарвину и вообще – к блестящей, но внутренне гниющей европейской культуре. То, что Гитлер изложил как программу действия, советская власть осуществляла с самого начала своего существования. И многого добилась.

В советской действительности здоровая молодежь и крепкие старики, боясь неприятностей, стороной обходили храмы, а самые неотложные религиозные нужды старались совершать тайком. Церковные службы десятилетиями посещали одни старухи. Естественно, старухи умирали, но их место занимали вышедшие на пенсию и состарившиеся молодые. Один коммунист по этому поводу сказал почти словами Символа веры: «Я думал – перемрут старухи и церкви закроются. Но сейчас вижу, что царствию этому не будет конца». Эти старухи, из года в год ходившие в церковь, сами того не подозревая были самыми образованными в богословии людьми.

Мне запомнился с молодых лет разговор в алтаре нашего храма между настоятелем – кандидатом богословия дореволюционной школы – и молодым священником, вернувшимся в алтарь после чтения Великого канона Андрея Критского. Читал он его с ошибками – и о. настоятель сказал ему. «Вас слушали люди, которые знают этот канон почти наизусть – выучили за долгие годы хождения в церковь. Каждая Ваша ошибка как током бьет их по ушам». В частности этот батюшка в слове «Единица» перенес ударение со второго слога на третий, чем глубокий догматический термин превратил в бытовую единицу.

Много стараний приложила власть и к тому, чтобы с амвона вещали сплошь дураки. Это и помехи получению богословского образования и так достаточно скудного. Это и переводы умных священников куда-нибудь в глухой угол. И надо сказать: в этом власть добилась некоторых успехов. Я однажды в обычный воскресный день слушал в Москве проповедь священника, почему-то избравшего темой догмат Святой Троицы. Он столько наговорил ересей, что я от стыда за него возымел нелепое желание залезть под стоящую у боковой стены скамейку. Мой сын – регент одного из московских храмов – говорит мне, что сейчас положение с проповедями ничуть не лучше. Это ощущают и светские специалисты – музыканты, поющие в церковных хорах. Они ведь не выдавливают из своих умов еретические фразы, а усердно выпевают слова песнопений, составленных святыми отцами. Например, такие: «Един есть Сын сугуб естеством, но не ипостасию, Темже совершенна Того Бога и совершенна человека воистину проповедающе, исповедуем Христа Бога нашего». И когда они с амвона слышат такую, например, фразу: «Три лица Божественной Ипостаси не слитно и неизменно пребывают Друг в Друге», они недовольно морщатся. Так что клирошане оказываются лучшими богословами, чем воспитанники наших духовных школ. И те, кто постоянно ходит в Церковь в воскресные и праздничные дни, простаивая всю службу от начала до конца, тем самым воспринимают догматическую чистоту и нравственную силу, заложенную святыми отцами в православном богослужении.

Рекомендации своего лютого врага Гитлера, советская власть осуществляла во все время своего существования, особенно в период между гонениями. Приняв в 1943 году трех митрополитов, Сталин одновременно создал при правительстве особый орган – Совет по делам Русской Православной Церкви (позднее – по делам религий). Этот Совет имел в каждой области уполномоченного, а в каждом районе – комиссию по наблюдению за соблюдением законодательства о культах. Задача этой структуры в том и состояла, чтобы с амвона вещали дураки или люди с подмоченной репутацией, а слушали их одни старухи. Правда, некоторые из этих чиновников выполняли свои обязанности своеобразно. Один из рязанских уполномоченных, снятых за излишний либерализм, говорил своим близким: «Слава Богу, по моей вине ни одна церковь не закрыта, ни один священник не уволен». Его сменил человек из органов госбезопасности. Начал он как лютый враг Церкви: его трясло от ярости при виде священника. Некоторое время спустя он сказал своей секретарше (и он, и она обязаны были ходить в церковь для наблюдения за соблюдением законодательства о культах): – «Советую вам пореже ходить в церковь; по себе знаю – засасывает!» И в конце своего срока он говорил мне: «Говорите проповеди предельно ясно, четко, недвусмысленно. Вас по обязанности слушают люди некомпетентные, они могут вас не понять и навредить вам».

Вскоре власть предприняла еще одну силовую попытку по уничтожению Церкви. Хрущев обещал показать в 1980 году по телевизору последнего попа. Я в это время заочно учился в Ленинградской Духовной семинарии. На сессии съезжались батюшки со всей страны и рассказывали о том, что творится на местах. Так где-то в Сибири на обрывистом берегу большой реки стоял деревянный храм. Однажды вечером в нем совершили очередную всенощную, а когда пришли утром служить литургию, храма на месте не оказалось. По распоряжению властей его ночью бульдозерами столкнули в реку. Еще интереснее история с закрытием Гомельского собора. Верующие как-то прознали, что собор хотят закрыть, и по очереди днем и ночью находились в храме. Властям это надоело, пригнали солдат, ввели их через боковые двери к солее и начали выдавливать народ из церкви. Преодолевать сопротивление народа пришлось в течение 4-х часов. Возмущенные верующие тут же на площади выявили из своей среды добровольцев, которые поехали с жалобой в Москву. Они попали на прием к Брежневу – он был тогда Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Когда верующие ему заявили, что грубо нарушен закон о свободе совести, он им ответил: «У нас свобода существует для умных людей. Для дураков у нас свободы нет. Сорок с лишним лет вам твердят, что Бога нет, а вы все верите».

Вскоре власти убедились в недейственности репрессивных мер. Из глубины высоких партийных кабинетов стало доноситься, что скоро Церкви дадут свободу, но Церковь будет нового типа. Для тех, кто этого «нового типа» не примет, где то в Западной Сибири строились бараки. Это намерение властей хорошо высмеял один из анекдотов хрущевской поры. Анекдот давал правительству рекомендации по решению трудных для него вопросов.

Продовольственный вопрос – Закрыть границы! (имелась в виду финансовая и продовольственная помощь дружественным режимам).

Жилищный вопрос – Открыть границы! (имелось в виду желание многих уехать из страны).

Религиозный вопрос – Повесить в каждой церкви портрет Хрущева. Имелось в виду, что в такую церковь верующие не пойдут.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий