Юбилей непослушания

 * * *

Послабление в отношении Церкви совпало с постепенным разрушением Советской власти. И вот удивительно! Изменилось государство, сменилась власть, а курс на «портреты Хрущева в храмах» остался неизменным. Я имею в виду многочисленные попытки реформирования богослужения, в частности перевода его на русский язык. Несомненно, в рядах реформаторов есть искренние люди, но в целом это движение организуется и финансируется врагами Церкви. По слову Премудрого, которое я привел в начале статьи, это явление только кажется новым, оно уже было в прошедших веках.

В XVII-XVIII вв. наше школьное богословие было в сильной зависимости от богословия Запада. По слову митрополита Антония (Храповицкого) наши ученые-богословы «занимались списыванием у немцев». Это вызывало у наших богословов преклонение перед Западом и ощущение собственной неполноценности. На Западе в это время царил культ разума. Нашу Церковь западные богословы обвиняли в отсутствии в ней прогресса, в ее закостенелости. Соответственно у некоторых русских богословов возникла идея обновления церковной жизни. Одним из проявлений этого стремления было исправление специально созданной комиссией богослужебных текстов. В эту комиссию входили лучшие богословы-лингвисты, а возглавлял ее видный богослов – архиепископ (впоследствии Патриарх) Сергий (Страгородский). И хотя изменения были очень осторожны и незначительны, православный народ их отринул.

Все эти обстоятельства учли большевики. Для меня знаковой в этом смысле фигурой является личность Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Он был специалист-сектовед и знал жизнь Церкви изнутри. В частности, к нему как специалисту обратились власти с вопросом – не является ли хлыстом Распутин. Он засвидетельствовал, что Распутин православный христианин. Этого для властей оказалось достаточно. В тайне же Бонч-Бруевич был одним из организаторов партии большевиков и после революции был личным секретарем Ленина. В этом качестве он в 1918 году принял делегацию бывшего в то время Поместного Собора Русской Православной Церкви. Делегация вручила ему для передачи Ленину протест против надругательств над святынями, которые в это время совершались.

Бонч-Бруевич сказал делегатам: «Владимир Ильич занят важными государственными делами и вас, естественно, принять не может. Эту вашу бумажку я ему, конечно, передам. Но напрасно вы стараетесь! Если уж мы взяли власть в свои руки, то через пять лет от вас ничего не останется». Это не было пустым бахвальством. Бонч-Бруевич знал, что православный народ никаких новшеств не примет, как не принял новую редакцию богослужебных книг архиепископа Сергия. А также он знал об обновленческих настроениях богословски образованного духовенства и был уверен в трусости и корысти рядовых священников.

Так у власти возник план уничтожения Церкви – надо поддерживать обновленцев, а на тех, кто не пойдет в обновленцы, нажать силой власти, чтобы они стали «красными попами» – так называли священников-обновленцев в простом народе. Один из обновленческих лидеров глумливо пошутил: «Попы что раки. Черные, а ошпаришь – становятся красными». На это и рассчитывали большевики. Церковь окажется разрезанной горизонтально: сверху обновленческое духовенство – снизу не желающий принять обновленцев народ. Ни духовенство без народа, ни народ без духовенства жить церковной жизнью не смогут. И Церкви очень скоро не станет.

Как известно, этот хитроумный план провалился – подавляющее большинство попов, претерпевая конфискации, обыски, лишение всех прав (в частности – на образование), аресты, ссылки, расстрелы – остались верными традиционному Православию и уважаемыми православным народом. Началась скорбная жизнь Церкви. Волны репрессий сменялись периодами давления на Церковь методами, о которых так красноречиво говорил Гитлер. Антиподы во всем, в этом коммунисты и фашисты оказались единомышленниками. И почти до конца века Церковь несла подвиг мученичества и исповедничества. Отчаявшись в этих попытках погубить Церковь, советская власть решилась в конце своего существования вернуться к ленинскому плану ее разрушения – созданию «церкви нового типа». Кое-что в этом направлении было сделано, но довести до какого-то конца свой план советская власть не успела. Вместе с рухнувшей властью рухнул и железный занавес, отделявший нашу страну от так называемого свободного мира. В нашу страну свободно хлынул мутный и смрадный поток свободы: свободы растления и разврата во всех его формах, наркомании, оккультизма, религиозного плюрализма вплоть до сатанизма. И в этом потоке пришло к нам дело, которое не успела осуществить прежняя власть – построение «церкви нового типа». На этом поприще трудится множество реформаторов. Может быть, их не так уж и много, но шум, производимый ими и вокруг них в средствах массовой информации, создает ощущение массовости явления. Дальше всех в этом деле продвинулся священник (все еще!) – Георгий Кочетков.

Во-первых, он создал новый тип как бы богослужения – «агапы». Хотя он и назвал их именем, которое употреблялось во времена апостолов, но его «агапы» с древними агапами ничего общего не имеют. Тогда это был способ благотворительности – их целью было кормить бедняков за общим столом с богатыми. Теперь это совместные трапезы людей обеспеченных. Эти трапезы сопровождаются достаточно сложным литургическим чином, составленным самим Кочетковым и его единомышленниками. Чем не портреты Хрущева?

Второе его дело – создание особых общин с четкой организацией и управлением, напоминающих общины сектантов. Вообще говоря, замена прихода общиной – мечта многих реформаторов. Православные общины естественным образом возникли в эмигрантской среде, где маленькая группа православных русских людей, как и подобные группы других народов, должна была выжить в инославном и иноязычном мире и не утратить своей веры, не раствориться в инородном окружении. В нашей в основном русской и православной стране нужды в общинах с их взаимопомощью – нет. Они организуются или искусственно – по примеру Запада, или естественно – вокруг авторитетного батюшки.

Мне пришлось лежать в московской больнице, при которой была церковь. Завтрак, прием лекарств, а в будни и обход врачей были в 8 часов утра, а литургия в церкви начиналась в 9 утра. Я спросил у ящика: почему не служат если не с 6-ти, то хотя бы с 7-ми утра, чтобы молящиеся не так опаздывали к завтраку. Мне сказали: У нашего батюшки духовные дети живут в разных районах Москвы – они успевают собраться только к 9-ти. Мне хотелось воскликнуть – для кого церковь, для больных или для духовных детей вашего батюшки – но я сдержался, вспомнив: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. В таких общинах слово батюшки – закон, как в монастыре, что часто вызывает конфликты в семьях его духовных детей.

Кочетковские общины пошли дальше. При общем руководстве Кочеткова каждая община имеет свое возглавление – и если она вырастает, она может размножаться делением. То есть, кочетковские общины представляют в теле Церкви некое подобие раковой опухоли.

Третье дело о. Кочеткова – перевод богослужебных текстов на русский язык. Этот перевод осуществляет СФИ (Свято-Филаретский институт), недавно отпраздновавший свой 20-летний юбилей. Я называю этот юбилей юбилеем непослушания. Возглавляет этот институт профессор свящ. Георгий Кочетков. Каких наук он профессор – не знаю. Знаю только, что в богословии, особенно догматическом, он недоучка. Сужу по его публикациям в журнале «Православная община». Они вполне соответствуют уровню догматических проповедей иных современных московских священников. Может быть он – филолог? Ведь институт этот занимается переводом богослужения на русский язык и имеет уже шесть (!) томов таких переводов. И имя святителя Филарета Московского выбрано для этого учреждения, чтобы как-то оправдать этим именем его незаконную и не получившую благословения священноначалия деятельность. В юбилейных материалах СФИ есть такое заявление: «Именно святитель Филарет явился одним из вдохновителей перевода Библии на русский язык. Даже если бы он больше ничего не сделал, это была бы его немеркнущая заслуга для Церкви. Его труды вдохновляют нас и нам помогают. Дай Бог, чтобы святитель Филарет оставался с нами, как знамя нашего возрождения, как пример для подражания и как учитель Церкви».

Святитель Филарет – отец и учитель Церкви и останется таковым независимо от намерений и действий СФИ. Является ли он для СФИ примером для подражания? Конечно нет. Во-первых, он – образец послушания. Начал он дело перевода Библии по поручению священноначалия. Когда же делу был дан «обратный ход», он, хотя и был недоволен этим, но продолжать перевод (в отличие, например, от прот. Герасима Павского) не стал. Вновь стал участвовать в деле перевода, когда этот перевод решило возобновить священноначалие. Так известный всему миру иерарх явил в себе образец послушания.

А СФИ? Он действовал в годы патриаршества Святейшего Алексея II, который в полном согласии с подавляющим большинством православных – духовенства и народа – считал недопустимым богослужение на русском языке и неоднократно об этом заявлял. А СФИ, не обращая внимания на голос всей полноты церковной, все двадцать лет занимался переводом богослужебных текстов на русский язык. 20 лет непослушания! Так усвоен урок святителя Филарета! И, вдобавок, это непослушание – оскорбление памяти наших отцов и дедов, противоставших обновленчеству даже до смерти!

И второе. Перевод Священного Писания на русский язык осуществлялся не для богослужебного употребления, а для домашнего чтения. Точно так же для домашнего ознакомления до революции параллельно славянским богослужебным текстам печатались рядом их русские переводы. У нас в семье сохранялась такая книга. Я ее в детстве читал и видел, насколько славянский текст молитвеннее русского. Позднее я понял, почему так. Представьте себе, например, что вместо «не прогневайся на ны зело» мы прочтем – «не слишком сердись на нас». Второе уместно сказать человеку – к Богу обращаться так нельзя! А «не прогневайся на ны зело», если с первого раза покажется не очень понятным – не беда: при ежевечернем чтении в молитвах «на сон грядущим» он станет и понятным, и согретым молитвенным предстоянием пред Богом. То, что святитель Филарет не считал возможным богослужебное употребление русского перевода Священного Писания, мы можем видеть из его проповедей – русский язык их по словарю и строю очень близок к богослужебному славянскому языку.

Но может быть именно для этой цели – домашнего чтения – предпринят перевод, осуществленный СФИ? Ничего подобного! Он создан именно для богослужебного употребления. Вот как об этом говорит проф. Кочетков: «Мы не хотим, чтобы в церкви были какие-то реформы. Мы не собираемся никому ничего навязывать. Но тот, кто считает нужным служить по-русски, будет это делать, даже если ему это запрещают. Я знаю множество священников, которые поступают именно так».

Эта его фраза вызвала у меня сомнение в его вменяемости. Человек двадцать лет трудится над неприемлемыми для Церкви реформами – и вдруг заявляет: «Мы не хотим, чтобы в церкви были какие-то реформы». Но потом я понял, что о. Кочетков привык ко лжи настолько, что даже не замечает ее. Он уверен в своей безнаказанности со стороны тех, кто с ним не согласен. Привык и к тому, что его поклонники оправдывают все, что он ни скажет. А фраза эта – верх цинизма. Представьте себе человека, который не перестает бить Вас по щекам и говорит Вам: я не хочу бить Вас, просто я дал волю (свободу!) своим рукам. Я знаю многих людей, которые, несмотря на то, что им это запрещают, поступают именно так». По цинизму фраза о. Кочеткова очень похожа на это высказывание. Он, правда, людей не бьет (разок только приказал побить о. Михаила Дубовицкого – см. «Благодатный Огонь», №16, с.54), но он более двадцати лет бьет Церковь, священником которой формально является, своими реформами сея сомнение в ее неповрежденности.

Приведу пример. Наш город уважает нашу семью. Было время, когда из всей семьи в городе осталась одна моя тетя, младшая сестра моего отца. Идет она однажды из церкви; ее догоняет женщина и говорит: «Как мы счастливы, что Вы ходите в церковь». Тетя удивленно спросила – почему? Женщина ответила: «Мы знаем, пока Вы ходите в церковь, и нам можно в нее ходить». Такова реальность наших дней: многие для себя решают вопрос – можно ли ходить в церковь, или уже нет. Так что яростный нажим неообновленцев на Церковь есть – по крайней мере со стороны его тайных организаторов – осуществление в новых условиях ленинского плана раскола Церкви по горизонту: духовенство отдельно, миряне отдельно. Поистине справедлив лозунг советских времен: «Ленин умер, но дело его живет».

И очень горько от сознания того, что сотрудниками умершего Ленина являются не только кочетковцы, но и некоторые наши ныне живущие иерархи. Я говорю, например, об архиепископе Тульчинском и Брацлавском Ионафане.

Как свидетельствует в своей статье «Богослужение как вызов» священник Димитрий Карпенко, именно владыка Ионафан благословил переводческие труды СФИ. А некая госпожа Колымагина в отчете о юбилее СФИ утверждает, что «владыка Ионафан дал благословение на продолжение столь удачно начатого труда богослужебного перевода». Спрашивается, какое имеет право украинский архиерей благословлять богослужебные труды в Москве, за пределами не только своей епархии, но и за пределами его страны. Это происходит или из-за незнания, или (что вернее) сознательного нарушения канонов Церкви. В своем выступлении на юбилее СФИ владыка Ионафан с удовлетворением отметил, что, будучи на Херсонской кафедре, он делал что-то похожее на то, что в Москве делает о. Кочетков. Видимо, поэтому он так восторженно принял участие в юбилее СФИ.

Выступая на презентации 6-го тома литургических переводов СФИ владыка Ионафан сказал: «Эти шесть книг – словесная купель крещальная, последнее слово лингвистической богословской науки в истории богослужения и в переводе богослужебных книг нашей святой русской православной церкви». Это ли не манифест строителя «церкви нового типа».

Кроме того, владыка переводит богослужебные тексты с церковно-славянского на украинский язык. Мы знаем, что язык богослужения поддерживает связь между русским и украинским народами. И в России, и на Украине служат на церковнославянском языке. Вытесняя церковно-славянский язык своими переводами на русский и украинский языки, владыка Ионафан со стороны Украины, а кочетковцы со стороны России наращивают языковый барьер между родственными украинским и русским народами, разрушая тем самым их единство.

Не менее восторженно приветствовал юбилей СФИ священник Димитрий Карпенко. О нем у нас особый разговор. Предо мной лежат три его интернет-публикации: «Литургия апостола Марка», «Наболевшее» и «Богослужение как вызов».

О чем же «болит» душа о. Карпенко? В частности о том, что не ведется диалог о церковных проблемах. Он говорит: «Давайте будем разговаривать, давайте не будем соглашаться, давайте будем убеждать, давайте будем убеждаться, но только давайте не будем делать вид, что никакой проблемы вовсе нет» («Богослужение как вызов»).

Мы, традиционалисты, давным-давно говорим о том, что проблема есть и очень серьезная. Ее четко обозначил недавно почивший старец архимандрит Иоанн (Крестьянкин): «Сейчас новообращенные христиане хлынули в Церковь и затоптали бывших истинных, ибо все христианские нормы растоптали по своему разумению, не церемонясь». Топчут не церемонясь, потому что считают «бывших, истинных» темными людьми, без всякого смысла цепляющимися за традицию и накопившими в Церкви множество проблем, о которых о. Карпенко в унисон с другими реформаторами – в частности, с о. Феогностом (Пушковым) – говорит в указанных выше интернет-публикациях. Эти проблемы я хочу разделить на две группы.

Первая – проблемы, неправильное решение которых может поколебать самый фундамент Русской Православной Церкви. Это проблемы богослужебного языка, способа чтения тайных священнических молитв, частоты причащения и способов приготовления к нему.

Вторую группу составляют проблемы мелкие, незначительные и выдвигаются они только для того, чтобы хоть что-то в Церкви изменить, хоть чем-то попытаться оттолкнуть верующих от Церкви. Обо всех этих проблемах традиционалистами говорено-переговорено, писано-переписано, а ответного обсуждения со стороны реформаторов, (обсуждения, к которому нас призывает о. Карпенко) нет. Налицо фигура умолчания – стремления не создавать вхождением в дискуссию рекламы взглядам традиционалистов.

Но кое-какие признаки того, что реформаторами замечается критика в их адрес, все-таки есть. Вот, например, журнал «Благодатный Огонь» – он часто и аргументировано выступает против новаций реформаторов. В ответ т.н. «Информационная служба СФИ» откликнулась заметкой: «“Благодатный огонь”» наградили по ошибке». В конце ее говорится: «Всякий храм, в котором допускается продажа журнала “Благодатный огонь”, оскверняет себя» (газета «Кифа», 2008, № 13). С этой концовкой хочется сопоставить окончание статьи о. Димитрия Карпенко «Богослужение как вызов»: «Найдем ли мы внутренние силы для того, чтобы внутрицерковная дискуссия велась в рамках элементарного уважения к оппонентам, зависит от нас самих. Сможем ли?». Если о. Димитрий не боится оскверниться, читая журнал «Благодатный Огонь», с ним можно вести уважительный диалог.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий