Заступница усердная или «вражеский “ангел­-хранитель”»?

Валерий Духанин

Протодиакон Андрей Кураев

Размышления над одним религиоведческим опусом протодиакона Андрея Кураева

  И аще кто не чтит Пресвятыя Богородицы и не покланяется иконе Ея,
анафема да будет: посрамляет бо и погубляет не чтущия Ю:
избавляет же от великих бед и зол, благонравныя и богобоящияся рабы Своя.
Из икоса службы Казанской иконы Божией Матери

Всякий раз, когда наблюдаешь чье-то угасание — творческое, научно-бого­словское или духовное, — испытываешь горечь и скорбь, как при угасании падающей звезды. И разве не горько видеть, как миссионер, некогда пламеневший проповедью Православия, превратился в собирателя сплетен и хулигана, эпатирующего публику неожиданными, режущими слух высказываниями.

Статья протодиакона Андрея Кураева «Тайна 4 ноября: Москва и Рим»1 в этом смысле весьма показательна, она выражает его общий настрой. При чтении статьи Кураева об осеннем празднике Казанской иконы Божией Матери возникает чувство какого-то неблагоговения, дерзкой самости. Это чувствуется и во многих других публикациях отца Андрея. Поражает какое-то патологичное стремление развенчать привычные для православного христианина святыни, выискать что-то неприглядное в истории Церкви, ошарашить неожиданными откровениями. Отец Андрей как бы говорит: «Вы тут верите, молитесь, ну так я вам расскажу, как все было на самом деле».

Если сделать краткий конспект статьи отца Андрея, то перед нами предстает какой-то жуткий тип атеистических рассуждений на религиозную тему. Процитируем основное содержание его сочинения:

«Сегодня в проповедях запросто можно услышать, что “в день Казанской иконы была освобождена Москва”. На самом деле наоборот: уже после освобождения Москвы празднование Казанской было назначено на ноябрьские дни (и все равно — не на день освобождения Кремля, имевшего место 7-го, а не 4 ноября 1612 года).

Утверждение нарочитого культа осенней Казанской связано не с неизвестными нам чудесами, якобы совершенными иконой в ноябре 1612 года, а со вполне обычными событиями: в ночь на 22 октября 1648 года у царя Алексея Михайловича родился первенец — Дмитрий. И примерно через год, в сентябре 1649 года, во все города была послана окружная грамота с предписанием праздновать этот день.

Но почему была избрана именно Казанская для этого? Потому что это была икона Богоматери типа Одигитрии (Путеводительницы), то есть копия Смоленской иконы Богородицы. Точнее, Казанский образ — это “вырезанный” центр Смоленского. Смоленская Одигитрия считалась хранительницей Смоленска. Смоленск был в польских руках, а Алексей Михайлович готовился к войне за Смоленск (1654). Прямо объявлять подчеркнутый культ Смоленской иконы было бы равносильно преждевременному раскрытию планов, поэтому молитвы предлагалось обратить к ее копии.

Древний религиозный инстинкт и начатки классической образованности требовали перед войной заручиться поддержкой вражеского (в данном случае смоленского) “ангела-хранителя”. Это старый римский обычай evocatio — вызывания в Рим богов осажденного города (так были вызываемы, например, карфагенские боги)...

Мог ли знать Алексей Михайлович об этих римских преданиях?

Надо оставить миф о том, что лишь при его сыне Россия открылась европейской культуре...»

Как уже видно из приведенного текста, само словоупотребление выдает в авторе скрытое атеистическое религиоведение. Отец Андрей пишет: «утверждение нарочитого культа осенней Казанской», «подчеркнутый культ Смоленской иконы». Сразу заострим на этих словах внимание. В православном, церковном словоупотреблении все же не принято так говорить, это высказывание светских религиоведов, чуждых церковной жизни и благоговения перед святынями, но никак не высказывание священнослужителя.

Отец Андрей пишет: «Утверждение нарочитого культа осенней Казанской связано не с неизвестными нам чудесами, якобы совершенными иконой в ноябре 1612 года». Но если брать собственно церковную позицию, то никто и не ищет «неизвестных чудес», ибо самое великое чудо «в ноябре 1612 года» (а на самом деле в октябре, учитывая употреблявшийся в то время юлианский календарь) было то, что, вопреки всем сложившимся обстоятельствам Смутного времени: отсутствие необходимого правительства, армии и экономики, разлад общества, присутствие неприятельского войска в самом сердце России — Моск­ве, — итак, при всей этой практически безвыходной ситуации ополчению Минина и Пожарского удалось, вдохновившись Казанским образом Богоматери, спасти Отечество и вывести Россию из тупика.

Но для отца Андрея события октября 1612 года, видимо, не так убедительны. Поэтому он ищет иной прецедент для праздника Казанской иконы. С чем же это увязывается? Оказывается, с тем, что «в ночь на 22 октября 1648 года у царя Алексея Михайловича родился первенец — Дмитрий». Другими словами, осенний праздник Казанской иконы не имеет прямого отношения к освобождению Москвы в 1612 году, а происходит от дня рождения первенца Алексея Михайловича. Тут бы можно отцу Андрею и остановиться с историческими откровениями, ведь исторические реалии таковы, что царь Алексей Михайлович только придал празднику новый, более высокий статус — общероссийский, а согласно «Новому летописцу», собственно празднование в Моск­ве установил еще Михаил Феодорович в 1613 году, повелев праздновать память Казанской иконы дважды в году — 8 июля, в день обретения в Казани, и 22 октября, в день освобождения от поляков (что соответствует 4 ноября по новому стилю)2.

22 октября уже было выделено задолго до рождения сына у Алексея Михайловича. Напомним, что в ночь на 22 октября томившемуся в плену архиепископу Арсению Элассонскому явился преподобный Сергий Радонежский со словами: «Господь Бог ради молитв Всенепорочной Владычицы Богородицы завтра утром предает град Китай в руки христиан, и врагов ваших вскоре низложит и из града извергнет»3. Именно 22 октября ополчение взяло приступом Китай-город, что фактически обрекло сидевших в Кремле поляков на поражение. Через несколько дней польский гарнизон капитулировал. Поэтому 22 октября стало переломным моментом, кульминацией борьбы русского народа за освобождение Отечества от иностранной интервенции.

Известно, что в самый первый праздник осенней Казанской, 22 октября 1613 года, в Москве служили во Введенской церкви на Сретенке, в связи с величием дня был выдан особый, «праздничный» ладан4. Храм Введения на Сретенке был приходским храмом князя Димитрия Пожарского, здесь поместили Казанскую икону Богоматери и устроили особый придел в ее честь, в этом приделе царь Михаил Феодорович молился за литургией. Именно в этот храм ежегодно 22 октября совершали большие крестные ходы из Успенского собора Московского Кремля, и эта служба с крестным ходом «к Пречистой Казанской на Сретенку» описана в «Сказании действенных чинов» Успенского собора Московского Кремля. Причем описание составлено при патриархе Филарете, в 1621–1622 годах, то есть задолго до 1648 года5. Это была именно праздничная служба: после вечерни непременно совершался молебен, утреня служилась с полиелеем, причем на величание выходил сам патриарх, а свечи к величанию присылались из царского дворца. После утрени совершался большой крестный ход по тому же чину, что и в дни празднования Владимирской иконы Божией Матери. Патриарх шел крестным ходом во Введенскую церковь, где хранилась Казанская икона, и там совершал литургию.

С начала 30-х годов XVII века большие крестные ходы стали совершаться в главную церковь Китай-города — Введение «Златоверхое», куда была перенесена Казанская икона на несколько лет, и, по описанию Адама Олеария, в таком крестном ходе 22 октября 1634 года принимало участие вместе с царем и патриархом около 300 священников6! Это ли не праздник в честь осенней Казанской до 1648 года? Есть также сведения, что 22 октября 1636 года, буквально через несколько дней после освящения каменного Казанского собора на Красной площади, состоялся первый большой крестный ход из Успенского собора Кремля в Казанский собор.

Но отцу Андрею Кураеву такие факты, видимо, не очень-то интересны, поэтому он разворачивает целую детективную историю.

Итак, зачем же, по мысли отца Андрея, надо было почтить Казанский образ Богоматери 22 октября в 1649 году? На этот вопрос отец Андрей дает весьма неожиданный для здравой логики ответ. Оказывается, надо было как-то почтить Смоленскую икону. Как утверждает отец Андрей, сделать это открыто было нельзя, и для прикрытия избирается Казанская.

Здесь мы вступаем в мир таинственных откровений. Казанская икона выбрана потому, наставляет отец Андрей, что она является урезанной копией Смоленской иконы Божией Матери. Икона была покровительницей Смоленска, а этот город Алексей Михайлович хотел отвоевать у поляков, и надо было, как пишет отец Андрей, «заручиться поддержкой вражеского (в данном случае смоленского) “ангела-хранителя”». Вот так, нисколько не смутившись своими словами, Кураев называет чудотворную Смоленскую икону «вражеским “ангелом-хранителем”». Заметим, что вражеский — это то, что не твое, что никак с тобой не связано и помогает твоему врагу, то есть помогает против тебя. Таковым статусом отец Анд­рей наделяет икону Богоматери, оказавшуюся в руках католиков, и ут­верждает, что так воспринимал Смоленскую икону царь Алексей Михайлович.

Для усиления своей мысли Кураев вновь обращается к светскому религиоведению. Как он утверждает, отношение к Смоленской иконе как к «вражескому “ангелу-хранителю”» и желание заручиться ее поддержкой продиктовывалось «древним религиозным инстинктом и начатками классической образованности». Мы не встретим ни слова о православном благочестии и глубокой церковности царя Алексея Михайловича, о его регулярном участии в многочасовых богослужениях, о постоянном обращении к святыням, о том, что Православие для Алексея Михайловича было не поверхностной верой, а образом жизни. Нет, все объясняется «древним религиозным инстинктом и начатками классической образованности».

Поскольку Смоленская икона, этот «вражеский “ангел-хранитель”», как убежден отец Андрей, находилась у поляков, надо было скрыто почтить его в лице Казанской иконы, и победа будет за нами. В качестве «убедительной» параллели отец Андрей приводит «старый римский обычай evocatio: вызывания в Рим богов осажденного города (так были вызываемы, например, карфагенские боги)». Магизм языческого Рима сопоставляется отцом Андреем с почитанием икон Богоматери на Руси.

Отца Андрея Кураева тянет на языческие ассоциации, пространные цитаты дохристианских авторов, в которых повествуется, как древние политеисты вывозят из захваченных городов статуи богинь. И все это в статье, связанной с почитанием иконы Божией Матери! Как-то здесь странно все с логикой и с религиозным чувством, если таковые вообще имеются у автора рассматриваемой нами публикации. Отец Андрей пытается обосновать, что Алексей Михайлович знал римские предания, и аргументом тому служит европейская одежда, в которой тому позволялось ходить в детские годы: мол, раз в европейских одеждах, так уж конечно читал Тита Ливия. А раз так, то, значит, руководствовался «древним религиозным инстинктом и начатками классической образованности».

Подлинная историческая реальность была, конечно, иной. Смоленск оказался захвачен Польшей в самый разгар Смутного времени, в 1611 году, то есть в исторической ретроспективе в приложении к царству Алексея Михайловича не так давно, и потому Смоленск рассматривался Москвой как город свой, исконно русский, лишь временно оказавшийся в руках неприятеля. Смоленск, все его храмы, святыни — это не чужое, а наше, и потому возвратить все это — наша прямая обязанность.

Кстати, показательно, что протодиакон Андрей Кураев, назвавший Смоленскую икону «вражеским “ангелом-хранителем”», сильно сокрушался по поводу исторического возвращения в марте 2014 года Крыма России7. В этом вопросе Кураев единомышлен со всеми либералами и антироссийскими СМИ8. Он не видит и не ценит исконно русских земель и готов чествовать кого угодно, только не родные земли и не родные традиции. Видимо, претит отцу Андрею и приверженность царя Алексея Михайловича традиционному укладу жизни на Руси.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий