Андрей Кураев: «Мы все-таки не просто приматы узконосые!»

О духовных скрепах и мракобесии, Pussy Riot и «Тангейзере», «голубом лобби» в РПЦ, святых мощах в Госдуме и ядерном конце человечества

Протодиакон Андрей Кураев

Вот уже несколько лет как российское общество говорит о духовных скрепах — кто с озабоченностью, кто с иронией, и считается, что первым об этом сказал Путин, обращаясь в 2012 году к Федеральному собранию: «Сегодня российское общество испытывает явный дефицит духовных скреп, дефицит того, что во все времена делало нас крепче, сильнее, чем мы всегда гордились, то есть таких явлений, как милосердие, сострадание, сочувствие. <…> Сложившаяся ситуация стала следствием того, что 15—20 лет назад были отвергнуты «идеологические штампы прежней эпохи». <…> К сожалению, тогда были утрачены многие нравственные ориентиры. Мы должны действовать не путем запретов и ограничений, а укреплять прочную духовно-нравственную основу общества».

А на самом деле первым о духовных скрепах заговорил патриарх Кирилл в июне 2012 года на проповеди в День Святителя Иоанна, митрополита Московского: «Церковь наша — это духовная скрепа, это линия самоидентификации нашей нации, это та общность, разрушив которую,  мы разрушим свое Отечество».

Так что же такое — эти духовные скрепы? Об этом — диакон Андрей Кураев.

— Откуда ж мне это знать? Если этот термин настолько нов, что его нет в богословских словарях и энциклопедиях, то я не могу считаться специалистом по этому вопросу. Если говорить не о термине, а о сути, то общий вывод, с которым я не могу не согласиться, — это то, что именно идея создает человеческий социум и связывает людей. Мы все-таки не просто узконосые приматы! Да-да, такое официальное название у нашего отряда… Мы люди, то есть мы живем в мире метафизики, в мире культуры, в мире смыслов. И, конечно же, для понимания нами друг друга нам необходимо это общесмысловое пространство.

Вот на наших глазах страна по имени Украина оказалась на грани развала именно по этой причине. Там не было общих очков, через которые люди смотрели бы на мир, на свою историю, на современность. Современная Украина — это сложный пазл. Украина в границах 90-х годов — это территории с разными представлениями о героях и подлецах, о том, что такое хорошо и что такое плохо в историко-политическом смысле. И это сейчас испытывает страну на излом.

Я не люблю идеологий. Но без альтернативной идеологии — это просто способ социальной организации, это просто личная преданность вождю. Безыдейная. Просто консолидация в целях безопасности и добычливости.

В доидеологическую эпоху даже в наполеоновских кампаниях начала XIX века, например, считалось в порядке вещей, что офицер переходит служить от одного государя к другому. Это не считалось государственной изменой и никак не каралось. Когда русская армия пленила прусский корпус, который Наполеон оставил под Березиной, их отпустили с условием, что в ближайший год они не будут воевать против России. И никаких концлагерей для военнопленных!

Нечто подобное было в порядке вещей и в Киевской Руси. Более проблематично это уже было в Московском княжестве — здесь всегда напряженно относились к этим вещам: «Как это ты от меня уйдешь служить к другому князю, боярин?» Но даже в Москве такие «отпускные» случаи были.

Все изменилось, когда в XIX столетии появились национальные государства и выше конфессиональной идентичности и личных связей встала политическая идентичность. А сейчас дело зашло столь далеко, что, например, в западной социологии говорят о появлении гражданских религий и гражданских наций, когда не единство языка матери определяет твою нацию, а паспорт, и когда святынями, как в США, объявляются национальный флаг, гимн, президент (до некоторой степени).

— Но в России ведь нет такого?

— Мы к этому идем. Как ни странно, очень многое из того, что происходит сегодня, это перенос в Россию именно американских моделей.

Скрепы, скрепки, скрепочки…

— С одной стороны, поиск так называемых скреп — это нормально. Действительно, при всем нашем разнообразии, внешнем и внутреннем, есть некоторая система ценностей, то, что раньше, в горбачевское время, называли «общечеловеческими ценностями». Но кроме этого уровня есть еще и уровень ценностей общенациональных. И о нем забывать тоже нельзя. Полное забвение термина «национальные интересы» и многое другое, что было в ельцинские годы, во многом стало плодородной почвой для современной пропаганды, современной идеологии.

С другой стороны, велико искушение использовать безусловно высокое для сиюминутных манипуляций. Возьмем для примера георгиевскую ленточку — замечательный символ, лента Святого Георгия. В годы Великой Отечественной войны она появилась на колодке ордена Славы. Черно-желтый имперский флаг — когда-то был еще и частью династической символики Дома Романовых. Не триколор с торговых судов, а именно имперский династический — черно-золотая лента. Но сегодня эта ленточка предлагается в качестве знака лояльности к современной политике, в том числе внешней политике московских властей. И это заставляет более осторожно к этому относиться. Я с восторгом цеплял эту ленточку к своей сумке где-то лет пять назад, когда она только возродилась. Мне казалось, что это гениальная находка, — так емко, сжато связующая разные эпохи нашей истории. А сейчас я этого, пожалуй, уже не сделаю именно потому, что появился не благородный исторический, а актуально-политический контекст. Это уже профанация.

— А вас раздражает, когда вы сейчас видите эту ленту?

— Нет, не раздражает, но мне всегда не нравились сектанты, которые рекламно, публично говорят одно, а при этом подразумевают другое. Это называется reservatio mentalis (мысленная оговорка. — Е. М.) — когда я произношу некий тезис, некое слово, о котором я заранее знаю, что вы поймете его так, а я-то с ним связываю другие ассоциации, но я вас об этом не предупреждаю.

И вот сегодня с георгиевскими лентами явно связывается тема донецкой «Новороссии», причем в ее телевизионно-новостном понимании. Получается, носишь ленту — согласен с Киселевым и его клонами.

Ведь одно дело — реальная потребность людей и даже общества в общем языке ценностей, а другое дело — превращение проповеди высоких ценностей в идеологическую пропаганду. И вот сегодня именно это происходит. Четверть века я очень боялся, что православие перейдет на язык идеологической обработки мозгов. Один из важнейших признаков идеологии — это разрешение себе права на ложь: историческую, фактографическую. То есть не важно, как было. Важно — как должно быть, важно, что вы должны думать об этом. Такое циничное отношение к быдлу. К сожалению, такого рода манипулятивное отношение к фактам я вижу у министра культуры Мединского, у наших высших церковных иерархов, в официальной пропаганде.

Мы с вами беседуем, а в это время по телевидению идет  замечательный советский фильм «Огненная дуга» из цикла «Освобождение». Он совершенно потрясающе снят. Но при этом, особенно в кульминационном моменте битвы на Прохоровском поле, там лжива фактически каждая фраза. Не важно, что на самом деле танковая армия Ротмистрова была разбита на этом поле, не важно, что через два дня немцы там же окружили наш 48-й стрелковый корпус… Но — «так надо!»

Это пренебрежение к исторической правде создает условия для построения очень кастового общества, в котором некая часть этого общества — правящая — признает за собой право и даже своим гражданским долгом считает создание «министерства правды». А вот это как раз очень пугает.

«Я не хочу, чтобы мою святыню использовали»

— Мне кажется, что власть пытается сделать православие идеологическим базисом для населения, поскольку никакой другой идеологии нет, никакой другой идеи нет, ну если только патриотизм.

— Знаете, я с этим не соглашусь. Недавно я был в Праге и в гостинице единственный канал, который можно было смотреть на русском языке, был Первый (причем в его экспортной, немецкой версии, то есть без политики). И получилось так, что я смотрел некоторые передачи, которые здесь никогда не смотрел. У меня возникло очень странное впечатление, что в целом массовые, самые смотрибельные и популярные передачи для домохозяек несут отнюдь не духовные скрепы.

— А что они несут?

— Поток советов «бери от жизни все», «долой скрепы семьи», давайте флиртовать, изменять, искать сексуальный опыт, менять партнеров… Примитивнейший физиологизм — передача, как правильно какать, — сменяется передачами про сватовство, затем идут астрологические гороскопы и т.д. Увидеть тут отблески православия и христианских ценностей совершенно невозможно. Это одна из причин, почему я не считаю искренним декларируемый поворот правительства именно к православной основе нашей жизни.

— Но православие всюду очень сильно навязывается.

— Это другой вопрос. Я сейчас говорю о том, что я не очень верю в то, что это искренне. А раз это неискренне, то означает, что нас используют, и тут у меня уже совершенно понятный мужской протест. Я не хочу, чтобы мою святыню использовали.

— А что вы можете противопоставить этому?

— Веру как частное дело частного человека. Если властям нужна идеология — то пусть она не называет себя православной.

— Мне кажется, что период всеобщего оскорбления начался с Pussy Riot. Я бы хотела вам напомнить, что говорила судья Сырова, спрашивая очередного душевно пострадавшего: «Они крестились, как все граждане крестятся?» — «Они крестились пародийно, сатирически. Люди должны креститься с благоговением, не быстро, а они крестились резко. Они делали поклоны, платье задралось, и она попу показала алтарю, а в алтаре Господь. Моя душа разорвалась, меня это оскорбило», — отвечала судье сборщица пожертвований Аносова из храма Христа Спасителя. Скажите мне, Андрей Вячеславович, действо, когда девушка случайно, не специально показывает попу алтарю, может оскорбить истинно верующего человека?

— Вопрос установки. Человек ни на что не смотрит просто так, всегда есть некая предзаданность. Человек видит то, что он ожидает видеть, или что ему хочется видеть. Это часть того, что замыкает нас в «герменевтическом круге». Это касается и воспоминаний тоже. Вот в связи с той же Прохоровской битвой сколько таких «наведенных воспоминаний» ветеранов, которые начинают вспоминать, как «я подбил «Пантеру», когда ни одной «Пантеры» на Прохоровском поле просто не было. И потом они уже в это свято верят, потому что они убеждены, что это так и должно быть. Я думаю, что что-то очень похожее и с этой продавщицей из храма Христа Спасителя. Все это событие происходило 20 секунд, не больше. Все эти сложные соображения — где алтарь, кто кому чего показывает…

Я убежден, что у нее тогда и времени на это не было, и не до оскорблений было как таковых, а просто нужно было навести порядок, позвать охранников, не более того, не до сложных рефлексий было — ах, что с моими чувствами, куда они взбунтовались… Так что это перед нами чисто литературные мемуары.

— На том процессе адвокат Павлова, представляя интересы пострадавших, говорила: «Русская православная вера является наиболее свободной верой. Прощать, чтобы над нами издевались? Нет, мы будем требовать реального срока. Христианское милосердие — такая дефиниция, если милосердия требуют, а не просят, то потерпевшие могут не быть милосердными». Права ли была адвокат Павлова, говоря такое?

— Пусть она мне сначала покажет свою кандидатскую работу по кафедре нравственного богословия Московской духовной академии, потом я признаю за ней право так радикально менять принципы христианской жизни. Вопросы милосердия и прощения — это вопросы моей личной внутренней гигиены. Если я чувствую, что что-то нехорошее произошло или меня оскорбили, я должен прежде всего в себе искать средство, чтобы погасить пожар, разрастающийся во мне самом. Я должен потушить свой гнев, свою жажду мести. Я не могу ставить вопрос моего спасения и моей чистоты в зависимость от поведения другого человека — попросит он прощения или нет.

Есть замечательная фраза в Псалтыре: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!»  Этот образ связан с тем, что у народов Ближнего Востока на уровне народной зоологии было представление, что между оленями и змеями идет война. Олень топчет своими острыми копытцами змею, разрубает ее, а змея его жалит, но у оленя нет противоядия от укуса змеи. Шанс выжить, как считалось, лишь в том, если олень сможет выпить много воды и вымыть из себя этот змеиный яд. Вот отсюда предположение о том, что ужаленный олень стремится к водному источнику, чтобы спасти себе жизнь в случае змеиного укуса. Понятно, сколь велико такое стремление такого оленя. Ему уже не желанны самки и не страшны волки. Вот так должна моя душа действовать: если почувствовал в себе жало греха, я должен мгновенно бежать к источнику спасения, к источнику водному, — к таинству церкви, покаянию, молитве, чтобы эту грязь из себя вылить.

Знаете, что меня поразило в той истории 2012 года, пока длилось это судилище?! Меня поразило именно отсутствие профессионального церковного цинизма. Тысячелетний опыт учит нас, церковников, определенному цинизму, как у инквизиторов. Да, мы инквизиция, но никого не сжигаем, мы квалифицированно с помощью нашего ученого совета экспертов постановили, что товарищ учит ереси (такой Джордано Бруно). Мы отлучаем его от церкви (то есть он просто не может причащаться), а дальше, если это интересно светским властям, вы разбирайтесь с ним сами. Мы только просим одно — без пролития крови. То есть эти церковники таким образом пробовали снять с себя нравственную ответственность. Мы же, мол, просили гражданский суд проявить милосердие, а он, видите ли, приговорил к смертной казни. А мы тут совершенно ни при чем. И многие апологеты инквизиции до сих пор любят вспоминать об этом. Однако в  деле Pussy Riot ничего такого сказано не было.

Наши церковные руководители могли бы приватно договориться с кем надо: «Вы там впаяйте им побольше, построже накажите», но при этом сами бы публично говорили: «Мы просим их простить. Мы на них зла не держим». Но почему-то была так легко утрачена эта, с точки зрения пиара, выгодная позиция жертвы.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий