Душа и ее окрестности

— Но еще не вечер? Или уже налицо роковые приметы вроде отказа от основополагающих общественных институтов — от той же нормальной, традиционной семьи, как это недавно произошло во Франции?

— Признаки деградации то накапливаются, то гаснут. Подобных эксцессов в истории предостаточно. Так же, как человек знает, что умрет, но не ведает когда, так и человечество в неведении о своем последнем сроке.

А что касается Франции, то при всем абсурде случившегося и там совсем не мало здоровых сил. Я недавно был в Париже, представлял свою книгу, вышедшую на французском. И стал свидетелем колоссальных демонстраций. Вот у нас, скажите, кто-нибудь знает, что численность демонстрантов против однополых браков составила 1,7 миллиона человек? Вы представляете, что это такое? У нас сообщали: «многотысячные манифестации...» Но многотысячные — это 20 тысяч. А здесь просто грандиозное зрелище. Демонстрацию, официально разрешенную в Париже, разгоняли слезоточивым газом. Есть фото, где люди — и молодые, и пожилые, и даже дети — поражены газом, в слезах. И кто об этом знает? Если бы в Москве на Болотной применили такое, представляете, сколько было бы шуму в мире. Но это к слову... А главное вот в чем. Это тот самый случай, когда деградация семьи, устоев общества видится огромному числу граждан недопустимой.

В своем выступлении я даже попросил у французов прощения: признался, что был склонен считать французов бесхребетно толерантными, безразличными ко всему, что с ними делают. Но это, оказывается, не так.

И, кстати, спросим себя честно: а у нас в Москве, прими (избави Бог!) парламент подобный людоедский закон, вышли бы такие огромные толпы на улицу?

— При всех наших проблемах можно сказать, что сегодня Русская православная церковь переживает золотой век — если иметь в виду строительство храмов, умножение паствы, отношения с властью. И в то же время активность церкви встречается частью общества настороженно и даже в штыки. С чем это связано?

— Скажу вам по секрету: для церкви золотой век — всегда. И во времена гонений, и во времена покоя. Ведь что такое церковь? Это жизнь людей, соединенных с Богом, и Бога. Когда новомученики российские принимали смерть за Христа, разве это не было золотым веком? А что касается противодействия, так это нормально, поскольку оно рождено действием. И потом, кому-то церковь не нравится, кто-то не готов пока ее воспринимать близко к душе, где-то, и нередко, и мы себя неправильно ведем, такое тоже встречается...

— По-моему, не всем по душе та, извините за слово, нахрапистость, с какой церковь наверстывает упущенное за годы советской власти.

Поясню: мой дед, крестьянин из Рязанской губернии, сосланный в Казахстан, десятилетиями молился в бараке. И маму мою уже в 1990-х приходил отпевать батюшка из барака. Им и этого хватало.

— Все, что делается напоказ, или, как вы высказались, с «нахрапистостью», не может не раздражать. Но когда нам теперь по закону передают когда-то отобранные, порушенные храмы — нахрапистость ли это? Программа по строительству двухсот храмов в Москве, где их количество на душу населения является, как это ни парадоксально, самым низким показателем в России — это тоже нахрапистость?

На что стоило бы обратить внимание: те, кто рады новому храму, об этом молчат, а те, кто против его строительства или восстановления, громко протестуют. Так создается зачастую превратное мнение.

— Хочу вернуться к вашей книге. Мне кажется, главная причина ее успеха у читателей — в тональности. Там столько плавности, отзывчивости, доброты. Мир в деталях вроде бы узнаваем, но ведь действительность наша куда жестче и злее. Не опасаетесь ли вы дезориентировать читателя, особенно молодого?

— Что хотите со мной делайте, но жизнь церкви такова, как я ее показал: она бесконечно добра. Очень доверительна, искренна, личностна, потому что это — жизнь с Богом. А все другое (а есть, конечно же, и другое) — это все случайные черты! Как там у Блока: «Сотри случайные черты — и ты увидишь: мир прекрасен...» Да, нас часто принуждают жить случайными чертами, но мы с вами сегодня и говорим о том, как жить подлинным, а не случайным, не правда ли?

— Яркий персонаж в «Несвятых святых» отец Иоанн называет годы в ГУЛАГе лучшими в своей жизни, так как он там был «ближе всего к Христу». Но ощущения героев Солженицына или Шаламова совсем иные... Кому, из них, по-вашему, скорее поверит народ?

— Не могу отвечать за весь народ. А для отца Иоанна это действительно было открытие Бога — при всем страшном, что перенес он в лагере. Его пытали, изломали ему все пальцы. Издевались: поп, интеллигент — мишень для насмешек... Но Бог был с ним, рядом — и ради этого открытия Иоанн оказался готов претерпеть все. У человека в тяжких обстоятельствах открывается ощущение внутренней свободы. Вот и Солженицын открыл для себя огромный внутренний мир именно в ГУЛАГе. Так что не вижу здесь особых поводов для их противопоставления.

— А вам, отец Тихон, знакомы сомнения — хотя бы порой?

— Скорее я назвал бы эти чувства не сомнениями, а малодушием. Вот оно иногда присутствует, признаю.

— И какие рецепты по его преодолению?

— Только один: упование на Бога, доверие к Нему. Для меня это единственное и самое действенное средство. Конечно, я его никому не навязываю, но знаю: Господь выведет и приведет куда надо, даже если все подталкивает вокруг к поражению, унынию и отчаянию. На этом пути очень многое открывается человеку, иногда очень простое, но неожиданное. Жизнь ведь дана не только для познания окружающего мира, но и для того, чтобы познакомиться с самим собой. Иногда люди проживают всю жизнь, а этого важного знакомства так и не заводят. А жаль: очень полезное знакомство!

 

 Источник: «Труд»

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий