Игумен Петр (Мещеринов) ответил на вопросы, касающихся современных проблем монашеской жизни

— Отец Петр, в России несколько сот монастырей. Но в них почти нет духовников даже теперь, когда прошло 20 лет с начала восстановления монашеской жизни в России. Имеет ли вообще смысл монастырь, если у насельников в нем нет опытного духовного руководителя?  

 Если обратиться к истории, то мы увидим, что в советское время русская монашеская традиция, и без того довольно слабая, была прервана. Слабой она была и в прежние времена потому, что среди всего множества русских монастырей такие обители, как Оптина пустынь с ее старцами, или Гефсиманский скит, где в начале XX века подвизался старец Варнава, были редкостью.

После Второй мировой войны открыли несколько монастырей – Троице-Сергиеву Лавру, например, – в них приходили насельники из разоренных в 20-е, 30-е годы обителей. Тем самым сохранялась хоть какая-то формальная преемственность. При этом необходимо учитывать, что тогда была особая атмосфера – в безбожной атеистической стране сам по себе дух жизни в монастырях был духовно «простым», определённым – это было очевидное противостояние безбожному миру. Был особенный смысл в монастырях; а у их насельников – очень определённая мотивация.

После крушения СССР, или незадолго до его конца, старое поколение монахов стало уходить в мир иной, и одновременно в монастырях наступило время романтики. Я помню, как тогда ездил в Оптину Пустынь, только начинающую восстановительные работы, и мечтал остаться в ней насельником, но промыслом Божиим пошел потом в другой монастырь. Очень хорошо помню атмосферу тех лет среди насельников: восстановление поруганных святынь — мы трудились не покладая рук по 20 часов в сутки. И был очень радостный дух – все, кто помнят Оптину при владыке Евлогии, нынешнем Владимирском архиепископе, с этим согласятся. И конечно, как только стало возможно, сразу были открыты большинство монастырей. Стремление Церкви вернуть тот строй жизни, которым она жила до октябрьского переворота, закономерно. Люди воодушевлялись искренним внутренним стремлением к монашеству. Однако затем суровая жизнь все расставила по своим местам, и монашеская преемственность оказалась гораздо более серьезной проблемой, чем нам поначалу представлялось.

Мы думали (и я хорошо это помню по себе), что, восстановив внешние условия для монастырской жизни — возведя стены, воссоздав храмы и начав уставное монастырское богослужение — мы по книгам сможем восстановить и само монашество. Оказалось, что нет, не получилось. А монастыри тем временем уже были открыты и вовсю принимали новых насельников и паломников.

— Может, не нужно было сразу открывать столько монастырей? 

Давайте вести беседу не с позиции упреков или осуждения, а попытаемся разобраться, что же с нами – монахами – произошло за прошедшие 20 лет. Монастыри открывались, потому что были желающие придти в них ради служения Богу. Не было никаких разнарядок, ничего формального — это было желание верующих душ. И тем не менее, оказалось, что из-за отсутствия наставников и вообще традиции монашеской жизни, а может, и из-за более глубоких причин, все то, что мы узнавали из книг — не «сработало».

Я могу это утверждать, потому что благодаря мудрости и любви наместника моего монастыря, в котором я жил и живу, и с его благословения, у меня была возможность испытать все книжные формы монастырской жизни. Он отпустил меня на год пожить скитской жизнью — мы с братией жили в горах и некоторое время я жил в лесах совсем один. Этот полезный опыт привел меня к убеждению, что внешний строй жизни, описанный у Святых Отцов, современным инокам нужно воспринимать очень аккуратно и критично.

 

В первое десятилетие свободы, в 1990-х годах, монахи на своем горьком опыте проходили наставления Святых Отцов, к которым они с большим энтузиазмом обратились в начале своей монашеской жизни. Здесь нужно подчеркнуть важность такого именно практического опыта, потому что одно чтение не передаст сути содержания святоотеческих творений. И вот когда иноки собственными силами и опытом проходили, в меру своих сил – а я свидетельствую, что энтузиазм и решимость были самыми настоящими и максимальными – святоотеческие назидания, то через десяток лет стало ясно, что каждая эпоха, в том числе и монашеского делания, имеет свой контекст, и выдранные из этого контекста святоотеческие наставления невозможно применить к жизни.

Таким образом, жизнь в монастырях, начавшись со святоотеческого энтузиазма, затем изменилась. Некоторое время она была подчинена инерции, которую обители получили в момент своего возобновления. Но затем оказалось, что на место духовных плодов пришло иное содержание. Скажем, во многих монастырях развилось кликушество, зелотство и ревность не по разуму; многие монастыри пошли по пути излишнего развития внешней жизни; для многих Святые Отцы обернулись фарисейством и уставщичеством, и т.д. То есть выявилась очевидная подмена несостоявшейся подлинной духовно-монашеской жизни чем-то более доступным.

Здесь очень важно подчеркнуть, что общежительное монашество, в числе прочего, подразумевает замену иерархичной социальности человека, которая в него изначально и естественно заложена Богом, духовным деланием, высшим духовным содержанием. Если такой замены, такого восполнения естественного устроения духовным содержанием не происходит, то социальность входит в противоречие с монастырским уставом и влечет за собой социальное расслоение внутри монастыря.

Начальство начинает жить иначе, чем рядовые насельники; последние в душе хотят не духовных, а социальных изменений в своей жизни, и т п. Я не для осуждения это говорю; ещё раз повторю – это естественно для человеческого общежития, но общежитие монашеское должно быть устроено принципиально иначе, в нём эту социальную функцию должна замещать живая духовная жизнь. А раз этого не происходит, то на место духовного содержания приходят совсем иные вещи – и излишнее, даже роскошное благоустройство, и неразумие всякого рода.

— Излишнее благоустройство — это комфорт внутри кельи? Или труд свыше монашеской меры? 

В первую очередь, конечно, ненужный труд. Монашество традиционно связывается с трудом, но труд должен быть дозирован и ограничен. Я бы даже сказал – минимален, направлен лишь на поддержание достойной жизни, чтобы не в землянках жить, а в нормальных кельях, но и не более того. Нет нужды, положив один каменный пол в храме, через пять лет его выковыривать и класть другой, а потом еще новее, еще шикарнее.

Мое личное убеждение — монастыри должны быть скромными в убранстве храмов и в жизни. Скромные в ту меру, чтобы жизнь была достойной, и уровень комфорта, необходимый современному человеку тоже был — у всех насельников должны быть отдельные кельи, необходимые санитарные условия, хорошее питание и т.п. Но вот то, что сверх этого — мне представляется для монашества разорительным. Опять же, я никого не обвиняю, но для меня очевидно, что увлечение строительством, комфортом и улучшением жизни основано на том, что этому нет противовеса в духовном делании. Поэтому монастыри есть, в них есть и монахи, и наместники, и настоятельницы, и некоторые из них еще не утратили первоначального монашеского импульса, но так жизнь сложилась, что свою внутреннюю педагогическую и духовную функцию монастыри сегодня не выполняют.

— Власть епископа и настоятеля — каков механизм и глубина влияния на монастырь каждого из них? 

 

Вы знаете, в разных местах, конечно, по-разному. Последние события в Осетии показали, что вес настоятеля монастыря может превысить вес новоназначенного епископа. Как должно быть? Мне кажется, что монастыри должны, с одной стороны, обладать известной долей независимости и свободы, а с другой — это касается учения Церкви и пастырских функций — они должны быть под контролем церковной власти. А у нас получается наоборот. Монастыри часто бывают скованы в своей внутренней жизни, но при этом епископ не может справиться с настроениями, которые из этих монастырей идут — я даже знаю одну епархию, где у пожилого уже архиерея в подчинении несколько монастырей зелотского типа с полным набором: от непоминания Патриарха до неприятия ИНН, паспортов — они этим живут. И когда этому владыке что-то говорят об этих монастырях, он отмахивается: «даже слушать про них не хочу». Потому что он ничего не может сделать с ними. Так что здесь всё должно быть на своих местах.

Известно, что изначальное устройство монастырей было таким: подвижник подвизался сам, затем вокруг него собирался круг учеников и таким образом получался монастырь. Так основаны все наши древние монастыри, достаточно вспомнить Лавру преподобного Сергия. Выборность настоятеля, конечно, имела особое значение. Сегодня у нас никакой выборности нет. Трудно в современных условиях говорить – хорошо это, или плохо… Скорее, все-таки плохо. Уж коли мы говорим об общежительном монастырском уставе, то выбор настоятеля братством – один из столпов, на котором этот устав зиждется. Назначение наместника, настоятеля или настоятельницы «сверху» уже разрушает общежительный устав, потому что тут же привносится то социальное расслоение, о котором мы сказали выше.

— Духовная жизнь насельников подчинена в большей степени духовнику и игумену (или игуменье) обители. Есть ряд вопросов, решение которых принадлежит только им – решение о постриге насельника или насельницы, к примеру, личное молитвенное правило, некоторые условия внутренней жизни. Насколько легитимно вмешательство епископа в принятие таких исключительно духовных решений? 

Ну, насчет женских монастырей — мне представляется, что это должно быть всё же внутренним делом монастыря. Коль скоро игуменья поставлена законной церковной властью и ей вручается вся ответственность за духовную жизнь сестер – то ей решать. Другое дело, что взять благословение архиерея на это, конечно, необходимо – но именно благословение, а не навязывание игуменье вдруг пришедших архиерею решений.

Что касается мужских монастырей, то тут ситуация сложнее, потому что насельников предполагается рукополагать – а это, естественно, зона ответственности епископа. Можно вопрос поставить так: нужно ли монастырям большое количество иеромонахов? Это, в свою очередь, обращает внимание на проблему пастырской деятельности в монастыре и их открытости для мирян. Я считаю древнее монастырское устройство, при котором священники были очень редки и поставлялись только для братии, более правильным, ведь сегодня монастыри превратились в комбинаты ритуальных услуг для народа Божьего. Причем эти услуги нередко бывают очень низкого качества, особенно в области исповеди и пастырского окормления.

— Что значит для монастыря устав? Сейчас идет работа над созданием нового типового устава. Могут ли монастыри быть типовыми? 

Плоды многих размышлений на эту тему приводят меня к убеждению, что в каждом монастыре должен быть свой устав. Например, устав городского и сельского монастыря не может быть одинаковым.

— Может ли епископ по своему усмотрению менять монастырю устав?

У нас епископ все может. Поэтому, возможно, сегодня и предпринимаются усилия по созданию единого общецерковного устава, чтобы не допустить таких неожиданных влияний на жизнь монастыря. Но, по моему представлению, единый устав должен обозначать какие-то основные вещи, без конкретизации, оставляя возможность монастырю вносить собственные уточнения в связи с местными условиями его жизни.

— Искони устав пишется во след жизни монастыря, а не «спускается сверху». Смена устава неминуемо приводит к духовному разорению обители. Я говорю сейчас о монастырях не зилотского типа. Не потому ли считается вредным менять монастыри, что именно смена устава разоряет духовную жизнь монаха?

Да, прочность устава очень важна. С другой стороны, я часто вспоминаю историю, когда к святителю Нектарию Эгинскому пришел священник, который основал монастырь, и спрашивал у святителя, какой должен быть устав. Преподобный Нектарий снял с полки Евангелие, дал ему и сказал: вот ваш устав.

— В наших монастырях, особенно в женских, есть такое явление, как откровение помыслов, которое иной раз подменяется доносительством. Последнее еще и культивируется руководством. Деструктивный контроль, наушничество разоряют братскую любовь, монастырь превращается в светское общежитие. Как избежать этой пагубной практики?

Знаете, у нас до сих пор не разработана церковная педагогика не только для монашества, но и для мирян. И какое тут может быть откровение помыслов? Это все недостойные игры, которые ни к чему иному и не могут привести, как только к манипуляции людьми и доносительству. Взяли древнюю и очень редкую форму духовнических отношений и перенесли ее на наши постсоветские условия. Куда это годится? Вот, кстати, как раз такие вещи и должны быть чётко прописаны в общецерковном уставе: никаких «откровений помыслов».

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий