Интервью с митр. Кириллом Смоленским, взял Яков Кротов в сентябре 1991 года

Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский   Мы с отцом Александром чаще говорили по телефону. История вот с чего началась. Мой отец никогда не был лично знаком с о. Александром, но очень его уважал. Мой отец был священник. Но у него судьба особенная. Он был главным инженером на военном заводе, а принял сан в 1947 году. Он был репрессирован.

Но наиболее интересная судьба была у моего деда. Он был первым соловчанином, а вышел из тюрьмы после смерти Сталина, то есть провел в тюрьме больше тридцати лет. И, конечно, дед очень повлиял на формирование всей нашей семьи. Это был особенный человек. Так вот, отец говорил мне об о. Александре Мене, когда я был еще студентом семинарии: что есть такой священник, способный, но к сожалению ему не дают возможности печататься... и так далее. А потом уже, будучи ректором Духовной Академии, я разговаривал с владыкой архиепикопом Мелитоном, своим предшественником по академии, такой старец, который почитал очень отца Александра и подарил мне фотографию отца Александра — в молодом его возрасте. Вокруг отца Александра было много молодежи. И один из этих молодых людей был через своих родителей знаком с моими родителями. Он ленинградец сам, пианист, сейчас, наверное, уже заграницей — он очень талантливый человек, лауреат конкурсов. И он помогал отцу Александру в чем-то, когда тот писал свою книгу «Истоки религии». Через него установился контакт с отцом Александром. И когда я стал ректором Духовной Академии, то наше сотрудничество выражалось вот в чем. Отец Александр нуждался в переводной литературе. Он занимался экзегезой — и меня очень этот вопрос интересов, потому что я считал, что без научной экзегетики мы не может говорить о развитии богословия, потому что мы автоматически впадаем в схоластику. Мы должны начать обновления нашей богословской мысли в духовной школе через развитие библейского богословия. Но само понятие библейского богословия почти отсутствовало в наших школах, и поэтому я занимался переводами книг по библейскому богословию и все, что я переводил — не я лично, а у меня был целый штат переводчиков (кстати, если говорить об одной положительной роли Церкви в то время, то она помогала так называемым диссидентам физически существовать; они работали внештатно, нельзя было их оформлять, потому что если бы фамилии их где-нибудь прошли — например, Горичевой, то был бы невероятный скандал). В частности, замечательную работу сделала знаменитая женщина, доктор физико-математических наук Елена Ивановна Казимирчак-Полонская. Это очень известный астроном, потом она приняла постриг, сейчас она еще жива, совершенно ослепла, она создала в Ленинграде замечательный неофициальный богословский кружок. И вот она переводила прекрасную книгу: «Итоги богословия XX века». А помогал ей Сережа Сажин, теперь он в Кембридже или где-то еще, он специалист по космической физике. Один экземпляров всех переводов я посылал отцу Александру, потому что дело это дорогостоящее, и самому ему делать было бы и невозможно, и ненужно. И у нас установились очень добрые отношения. Когда меня изгнали из Ленинграда в 1984 году в Смоленск — трудное было время, сделано было все, чтобы показать, что я в ссылку направлен. Я приехал в Смоленск в январе 1985 года, а решение было в декабре, в день десятилетия моего ректорства — думаю, специально. Я приехал в невероятный, больше 30 градусов, мороз, пошел в дом, где мне предназначалось жить, и обнаружил, что дом занят. Архиерей, который был до меня, оставил свои вещи, причем он их оставил так, что было впечатление, будто человек вышел на пять минут. Разбросанные ботинки, носки... И я понял, что это знак того, что я не должен жить в этом доме. Я же не могу войти в дом человека, где не заперто все, открыто, разбросаны личные вещи, не постелена кровать... И я поселился в сарае — в прямом смысле слова, в сарайчике без канализации, без водопровода, с огромными крысами. Я просыпался оттого, что по моей кровати бегали крысы. И это все было, конечно, стратегией, чтобы показать мне: «Вот теперь твое место, и ты теперь с этим должен смириться. Ты забудь, что ты был ректором, куда-то заграницу ездил. Вот твое место». И вот в этот момент от меня многие шарахнулись. Не хочу называть имена, но даже люди, которых я мог считать хорошими знакомыми, которые всегда считались моими единомышленниками (слова друг я вообще стараюсь не употрелять). А вот отец Александр был в числе тех немногих, кто не просто не побоялся проявить какое-то сочувствие, но даже написал мне письмо. И я почувствовал поддержку, благодаря этому письму. А потом, через некоторое время, когда забрезжила перестройка, хотя по настоящему ее не было, у Церкви появилась возможность издавать книги. Совет по делам религий заявил в преддверии тысячелетия, что можно писать, что хотим. И вот тогда Синод поручил мне написать книгу о вере для современного человека. Такой катехизис. Я обсуждал этот вопрос с митрополитом Ювеналием, и он сказал мне: «Ты знаешь что, было бы очень неплохо, если бы вы вместе с отцом Александром взялись за это дело». И мы с ним созвонились. Он мне позвонил после разговора с митрополитом Ювеналием. И говорит: «Владыка, я готов». Я говорю: «С радостью, отец Александр, я думаю, это будет хороший тандем, потому что у нас с вами, кажется, богословские взгляды общие». И мы с ним договорились. И каждый должен был представить свой план. И он мне прислал свой план, причем не всей книги, а первого раздела — «Учение о Боге», где он говорил о том, что неправильно в катехизисах все начинается с Троицы, что для современного человека говорить о Боге, начиная с Троицы, очень тяжело, он не может понять, что это значит. Мы его сразу оттолкнем, а нужно дать целостное восприятие Бога как Творца, а потом уже говорить о Троице и далее. Я согласен в этим, потому что в апологетическом плане начинать знакомить человека с христианством с учения о Троице, укорененном в определенном културно-историческом и философском контексте, связанном с платонизмом — слишком много. И тут мы были с ним согласны. Я начал кое-что писать. У меня уже было довольно много материала, так как, находясь в Академии, я проводил по средам катехизические беседы с молодежью в храме. И провел три цикла таких бесед. Все это было записано на магнитофон и отпечатано на машинке. Эти беседы мне были очень близки, потому что, обращаясь к народу, я нередко отклонялся от заранее приготовленных тезисов. Я смотрел на людей, на выражение их лиц и понимал, что говорить надо другое. И вот важность этих записей для меня была в том, что они были результатом как бы синэргии пастыря и паствы. Это было как бы совместное творчество. И я сказал отцу Александру: «Я пойду вот по какому пути. Времени у нас немного. Я переработаю все эти беседы, постараюсь их снабдить каким-то аппаратом, и отправлю их вам, а вы пришлите мне то, что вы написали. И мы посмотрим, как это можно совместить». Потом, к сожалению, в 1987 году мне Синод поручил написать Устав об управлении Русской Православной Церковью, поручил незадолго до празднования тысячелетия. И я все лето 1988 года занимался этой работой, и эта книга отошла в сторону. А после тысячелетия крещения Руси еще какие-то пошли срочные обязательства от Синода, а в 1989 году неожиданное назначение на этот пост. И все, конечно, прекратилось, и мы не закончили с ним эту работу.

Мы говорили с отцом Александром о его переезде в Ленинград. Он хотел защищаться у нас. Но он как-то пессимистически немного смотрел на эту перспективу. Я ему предлагал в Ленинград переехать и Аверинцеву. Но Аверинцев, кстати, был как раз очень близок, его только останавливали бытовые проблемы, семья, квартира, институт. Но у нас ведь была — в богословском плане — группа единомышленников.

- А Кочетков?

Служение ректора Ленинградской духовной академии архиепископа Выборгского Кирилла (Гундяева). Справа — его иподьякон Георгий Кочетков. 1982 г. Служение ректора Ленинградской духовной академии архиепископа Выборгского Кирилла (Гундяева). Справа — его иподьякон Георгий Кочетков. 1982 г.

Он отчасти был причиной того, что меня вышибли из Ленинграда. Юра Кочетков с моего благословения и с моего согласия, при моей некоторой помощи создавал катехизические кружки в Ленинграде. Он вызывал этим ярость местных властей. И я держал, прикрывал. его и отца Серафима Семкина, такой был тоже трудяга на этой же почве, сколько мог. Он был моим иподьяконом. Но вот однажды я уехал в Финляндию, и в это время произошел разгром одной из их встреч с баптистами. Я приезжаю — и митрополит Антоний мне заявляет, что он своей резолюцией исключил Кочеткова. И тогда я вступил в некоторый конфликт с митрополитом и с уполномоченным, который тоже был причастен к этому делу, и это была одна из гирек, брошенных на весы судьбы...

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий