Интервью с митр. Кириллом Смоленским, взял Яков Кротов в сентябре 1991 года

— Немного о себе.

— Дед оказал на меня очень сильное влияние, он создавал атмосферу в нашей семье. Он был механиком железной дороги, и при этом — одним из самых борцов с обновленчеством в Нижегородской епархии. Возглавлял ее тогда митрополит Сергий /Страгородский/. И вот когда я в молодости очень резко критиковал митрополита Сергия — а я относился к числу «несергианцев» — он мне всегда затыкал рот и говорил: «Ты голос на него не поднимай». Дед находился в тайном контакте с митрополитом, потому что открыто приезжать было в то время невозможно. И использовал его инструкции. И довольно скоро вместе со своим двоюродным братом они подавили обновленчество в Нижегородской области. Они создали свечной завод, и к ним потекли старосты. Дед обладал удивительной способностью убеждать людей. И, продавая свечи, он вел соответствующую «обработку». Ну, а уж если не помогало, — свечей не давал. И довольно быстро обновленчество было подавлено, но также быстро на этот свечной завод вышли компетентные органы. И дед в 1922 году был посажен. Он был первым соловчанином. Он был участником соловецкого собора. Он знал всех владык, которые сидели в Соловках. В конце 1920-х годов его выпустили, и он боролся против закрытия храмов в Нижегородской епархии. И до 1934 года в городе Лукоянове, где он жил, сохранялся женский монастырь! Спасая этот монастырь, дед ездил в Москву, встречался с Калининым, и после одной из таких встреч с Калининым, на улице был арестован. И, пробыв на свободе всего пять лет, он снова был отправлен в лагерь и пробыл там до конца сталинского времени, вернулся из лагеря совершенно несломленным человеком, был рукоположен в дьяконы, потом в священники, и до девяноста лет служил в деревне на Урале. А к митр. Сергию он относился прекрасно! Полностью верил в его порядочность, как человек, который бок о бок с ним трудился. Заявление Сергия 1930 года, бывшее ложью, дед, думаю, воспринимал — хотя мы об этом никогда не говорили — как одна из возможностей, хороших или плохих — оградить Церковь от очередного удара. Это была плата за существование Церкви. Ситуация была сатанинская, без выбора, ибо нельзя назвать выбором альтернативу «быть иль не быть». Была возможность уйти в катакомбы, но ведь скажем прямо — катакомб не было. Общество было как на рентгене. Дед был мужественный человек. Я приехал к нему незадолго до его смерти. Он уже ослеп, лежал в тяжелом состоянии. Единственное, что он мне говорил: «Не имей страха. Помни, что ничего не нужно бояться. Нету такой силы, которой должен бояться человек». И вот я на опыте уже своей, архиерейской жизни убежден, что действительно: нет ничего, чего бы стоило бояться. Бояться нужно только Бога, особенно вступил на путь служения Церкви. Тогда все вторично, а первично призвание и воля Божия, которую ты воспринимаешь своей жизнью. И отец тоже, конечно, сидел в 1930-е годы. Он кончил в Петрограде Богословский институт — не закончил его. Этот институт был организован Николаем Чуковым (впоследствии митрополит Григорий), настоятелем Казанского собора. В нем работали лучшие профессора Петербургской духовной академии и Петербургского университета, которых из университета выгнали. Затем этот институт был преобразован в Высшие богословские курсы, а затем он был закрыт в связи с деятельностью обновленцев и в связи с террором. Отец мой не закончил одного курса, хотел поступать в медицинский, но его не приняли и он попал в армию. А после армии закончил техникум и стал инженером. Работал на военном заводе в Ленинграде и в 1947 году принял сан. Причем когда он пришел к митрополиту Григорию, своему бывшему ректору, тот ему сказал: «Я не могу вас рукоположить, потому что невозможно в Ленинграде инженера поставить священником» (власти были бы против — идеологический скандал). «Освободился приход Петрова Горка, самый отдаленный приход Ленинградской области — там убили священника — если хотите сменить Ленинград на Петрову горку, тогда пожалуйста.» Отец согласился, его рукоположили и, вместо того, чтобы направить на Петрову Горку, направили на Смоленское кладбище, где была часовня блаженной Ксении и рядом был тот самый завод, на котором отец работал. Так что в обеденный перерыв рабочие часто маршем шли смотреть на своего главного инженера, который уже был в рясе. А в 1930-х годах отец был репрессирован, находился в лагере. И поэтому в моей семье не было никаких иллюзий по поводу положения Церкви в нашем обществе, отношения государства к обществу. Очень большую роль в моем формировании сыграл и владыка митрополит Никодим. Может быть, если бы не встреча с ним, я был бы одним из классических диссидентов. Но митр. Никодим, полностью разделяя убеждения, которые были и в моей семье, сказал мне: «Церковь должна искать пути своего физического существования. Она должна учитывать ту историческую реальность, в которой она находится. Необходимо иметь определенный диалог с окружающим миром, включая и диалог с властью. И в этом диалоге побеждает тот, кто сильнее, кто внутренне, духовно сильнее, кто лучше подготовлен и у кого убеждения крепче.» И, кроме того, я, поступив в семинарию и оказавшись в его окружении, видел, как этот человек работал по 14 часов, какое огромное место в жизни его занимала молитва, как он удивительно составлял чинопоследование богослужений, и благодаря опыту работы с ним первоначальное негативное к нему отношение как к человеку, поставленному властями — а именно так мы отнеслись все к нему, когда его назначили в Лениград — сменилось убежденностью в том, что это человек глубочайше преданный Церкви. Но митр. Никодим находился в невероятно трудном положении, на острие ножа, на линии фронта, отделявшего Церковь от окружавшей враждебности.

А ведь про него иногда говорили «полковник госбезопасности».

— А иногда говорили «генерал».

— Сейчас все эти обвинения идут по новому кругу. Лесков называл это «жандармской дрессурой», когда людей стравливают подозрениями друг друга в стукачестве. Ведь митр. Никодим был как бы мифологической фигурой — вот кто виновен в сотрудничестве с КГБ, а мы все нет, на него, словно на козла отпущения сваливали всю вину, отпуская ее с себя. Сейчас вместо его имени называют имена живых людей, в том числе и Вас.

— Я считаю, что на эти обвинения невозможно реагировать. Как можно реагировать на следующие слова: «Вы — вор». «Вы — торгуете наркотиками». «Вы пьете по утрам коньяк». Ваша реакция, реакция здорового, нормального человека? — Нет! Ну конечно — нет! Но как вы можете это доказать? Доказать это невозможно. На эти обвинения невозможно дать ответ. Но я и о другом хочу сказать. Отец Георгий Эдельштейн, обвинивший меня в сотрудничестве с КГБ, одновременно рассказал о том, как ему приходилось встречаться с сотрудниками КГБ. И из контекста статьи следует, что он при этом занимал благородную позицию, что он встречался не для того, чтобы причинить кому-то вред, а чтобы поводить за нос и в конце концов, видимо, помочь кому-то. Для чего еще? Не просто ради какого-то любопытства? То есть, он как бы противопоставляет себя, положительного героя в этих контактах с государством — каким-то другим людям. Вот он говорит, что от председателя до вахтера все в Отделе внешних церковных сношений сотрудничали с КГБ — так вот мы плохие, а он сотрудничал — и хороший. Я откровенно скажу, что глубоко убежден: 99% населения страны так или иначе с какими-то представителями КГБ встречались, потому что КГБ отслеживал весь общественный процесс. Я хочу подчеркнуть древний библейский принцип различения духов: «По делам их узнаете их». Кто что сделал, кто какой след оставил в истории Церкви. Вот какой след оставил в истории Церкви митр. Никодим? Труднейшие шестидесятые годы, начало их — хрущевское гонение. Вроде бы оттепель, демократизации, а одновременно разгул административного гонения на Церковь. Я был сыном священника и помню, какой это был кошмар. Травля в газетах — я учился в седьмом классе школе, обо мне газеты писали на первой странице: «Что делать с этим мальчиком, он на пятерки учится, а в церковь ходит?!». Меня вызывали на педсоветы и заявляли, что, если я не вступлю в комсомол, то меня исключат из школы и у меня не будет никакой перспективы — а я не был ни пионером, ни комсомольцем. Это был надрыв души человеческой. И вот митр. Никодим приехал к нам в Ленинград. Все мы считали, что приехал какой-то агент, ставленник властей. Митрополит в 32 года! Толстый, невысокого роста, сверхэнергичный, отталкивающий от себя людей. Я тогда учился в школе. Через два-три дня после назначения Никодима пришел и отец и сказал: «Вот мы его критикуем, а вы знаете, что он сделал для начала? Отменил цензуру на проповеди!». Каждый священник не имел права произнести проповедь в Ленинградской епархии, не представив текст проповеди в двух экземплярах — благочинному и уполномоченному. Мой отец был довольно известным проповедником в Ленинграде, но никогда не писал проповедей. Он выходил на проповедь в конце службы и никогда не говорил традиционного «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа...», а всегда говорил: «Дорогие братья и сестры, приветствую вас с праздником». И когда его в конце концов уполномченный вызвал и сказал: «Какое вы имеете право проповедывать без представления текста?» Отец ответил: «Я не проповедывал, я приветствовал людей». И первое, что сделал митр. Никодим — отменил цензуру на проповеди. Второе, что он сделал. Был уже решен вопрос о закрытии ленинградской духовной школы. Уже запретили принимать абитуриентов. Как потом мне митр. Никодим говорил, ему предлагали две возможности: либо стать Крутицким и Коломенским митрополитом, либо Ленинградским и Ладожским. Он ближе был по духу к Москве, потому что он сам из Ярославля, и кроме того традиционно — после митр. Николая /Ярушевича/ — Крутицкий митрополит имел какое-то психологическое первенство перед другими. Но митр. Никодим согласился на назначение в Ленинград с единственной целью — чтобы предотвратить закрытие своей alma mater. И действительно, Академию не закрывают. Как он ее спасает? Создает факультет афро-азиатских студентов. Сейчас это вызывает смех, я вижу. Но тогда это был удивительный ход. Свободолюбивая Африка освобождается от колониального ига. Ей нужно избрать путь развития. Все пропагандисты были направлены на то, чтобы научить Африку, как ей нужно жить. А тут митрополит приглашает из Африки и из Азии студентов для обучения богословию. Согласие властей последовало немедленно. На этом «факультете» обучалось всего пять-шесть человек, из-за них духовная академия не была закрыта. Точно также действовал патриарх наш — тогда епископ — Алексий, спасая тогда же от закрытия Пюхтицкий монастырь. Будучи заместителем председателя Отдела внешних церковных сношений, он начал направлять туда иностранные делегации. И третье. Что в то время происходит? Зажим внутри — и в этот же момент вступление Русской Православной Церкви во Всемирный совет церквей. Какой был расчет у правительства? Нужно давить здесь, но заставить попов там говорить, что все в порядке, для того, чтобы обезопасить себя от западной критики. Именно поэтому, видимо, дается согласие правительства на вступление во Всемирный Совет Церквей. Я не исключаю вероятности, что правительственные чиновники даже подталкивали Церковь на такой поступок, но ведь наверняка до этого были поездки наших церковных деятелей во Всемирный совет церквей. Ездил отец Виталий Боровой, ездил митрополит Николай, ездил митрополит Никодим. И я думаю, что курс правительства на участие Русской Церкви во ВСЦ уже был сформирован под влиянием этих поездок. Митрополит Никодим был глубоко убежден, что Русской Церкви нужно выйти из изоляции, нужно привлечь к ней внимание. И это произошло! За два-три года Русская Церковь получила огромную поддержку всего мира, она стала известной в мире. И я думаю, что здесь правительство просчиталось. К 1968 году стало совершенно ясно, что Русская Церковь обрела свое место в международном экуменическом движении. Сейчас наши консерваторы говорят: «Нужно порвать все экуменические связи». Но ведь в те трудные годы именно эти экуменические связи спасли от полного разгрома нашу Церковь. Потому что Хрущев не мог пойти на разгром, не потеряв перед внешним миром своего лица как демократа.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий