Век русской Церкви: от гонений до крови до объятий до смерти

Протоиерей Павел Адельгейм

К 50-летию священнослужения отца Павла Адельгейма

Когда год назад мы поздравляли о. Павла с 70-летием, среди откликов на многочисленные публикации в СМИ, посвященные юбилею священника, был и такой: «Неужели отцу Павлу только 70? Ведь столько эпох на своём веку пережил! А теперь он и сам эпоха. Кого будут вспоминать те, кто станет писать российскую церковную историю в мрачные нулевые? Его вспомнят, говоря литургическим языком, «В первых...»1.

«До костей, до души обнажённые»

23 августа 1959 года архиепископ Ермоген Голубев рукоположил Павла Адельгейма для священнослужения в Ташкентском кафедральном соборе. Спустя шесть лет он был назначен настоятелем Никольской церкви в Кагане (Бухара). Плачевное, а, вернее, аварийное состояние храма подвигло батюшку отстроить его заново. Дело по тем временам, в конце 1960-х, неслыханное и невиданное, а с точки зрения властей – непростительное.

Читать: В Пскове убит известный православный священник Павел Адельгейм

«Был бы человек, а статья найдется», — говорили тогда. При обыске нашелся и «компромат»: запрещенная литература, старая пишущая машинка, дедовская сабля (хранение холодного оружия!). «Обвиняли в том, что писал антисоветские стихи и приписывал их известным поэтам, — рассказывает батюшка. – Вот, к примеру, написал «Реквием» и приписал Анне Ахматовой…» Теперь по этому поводу можно и улыбнуться, пусть не без горечи, а тогда дело обернулось приговором, трехлетним лагерным сроком и пожизненной инвалидностью. И еще – памятью, оставшейся и в лагерных стихах тоже:

За заборами,
За запорами,
За собачьими злыми сворами
Погребённые,
Прокажённые,
До костей, до души обнажённые,
Дни и ночи
Мы волочим,
Словно цепи... Нету мочи.
Ни просвета,
Ни привета.
Смерти нет. И жизни нету2.

Потом реабилитировали. И батюшку, и его расстрелянных деда и отца, и приговоренную по «антисоветской» статье мать3.

И сейчас, когда слышу победные реляции о десятках и сотнях восстановленных монастырей и храмов, вспоминается тот, в Кагане, и на ум приходит евангельская история о том, как Иисус смотрел на опускающих деньги в сокровищницу храма: «…Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое». (Мк. 12, 41-44.)

За возрождение храмов в наше время жалуют орденами и почестями, а тогда «наградой» был срок. В жизни о. Павла, которого теперь по праву почитают как исповедника веры, отразилась, как в зеркале, история и страны, и церкви, которая сейчас, обласканная государством, переживает, может быть, самое сложное и опасное время новой своей истории.

Об опасности новых соблазнов говорил, еще до избрания Патриархом, и митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл: «Конечно, прав о. Александр Ельчанинов, что всякое гонение очищает церковь. Во времена римских императоров, которые гнали христианство, церковь была не такой уж большой, но очищенной горнилом гонений. А трудности в церковной жизни возникли именно тогда, когда гонения прекратились, и в церковь, по благословению императора и высшей власти, хлынули чиновники, аристократы, военачальники. Церковная карьера стала восприниматься как карьера светская…»4

Подобные размышления и стали содержанием нашей с отцом Павлом беседы в канун полувекового юбилея его священнослужения.

«Архиерейское первенство понимал, как право первым умереть за общее дело церкви»

— Батюшка, тогда, в 1959-м, принимая иерейский крест, каким представлялось вам будущее служение? Предполагали ли вы, что придется понести какие-то скорби?

— Конечно, конечно! Мы так и думали, что нас могут посадить, и мы будем как остальные, как все порядочные люди. Нет, желания такого, конечно, не было, просто мы должны были быть к этому готовы, в любой момент, — что нас и посадят, и расстреляют, и все, что угодно, сделают.

— «Мы» — кого вы имеете в виду, поколение?

— Священники, духовенство. Мы ничем не были защищены. Так же как мой архиерей, на которого я мог тогда ориентироваться, архиепископ Ермоген Голубев, как всё окружающее священство, которое с архиереем было единомысленно. Конечно, были расхождения во взглядах, но единомыслие было очень глубокое. И отец Борис Холчев, мой духовник и наставник, и священники Федор Семененко, Василий Евдокимов, Георгий Тревогин, да и молодые священники, хотя уже и отличались, — все были люди глубоко родные по духу и жили единой жизнью.

Но и владыка Ермоген не был от нас отделён и пребывал в постоянном с нами общении. Мы, конечно, воздавали ему честь, как архиерею, он был над нами, — все-таки над всей церковью стоял, но это был человек, который архиерейское первенство понимал, как право первым умереть за общее дело церкви и не больше, никаких других привилегий он не требовал. После него был владыка Гавриил Огородников, который часто приходил к нам домой, и мы близко общались. Потом владыка Варфоломей Городецкий, – все это очень благородные люди, вызывавшие к себе глубокое уважение, и не у меня только.

— Начало вашего служения – времена хрущевских гонений…

— Скорее, это было начало хрущевско-брежневских гонений, у которых есть свои отличительные черты. Скажем, в начале 60-х – это волна не только закрытия, но и разрушения храмов, коснувшаяся, кстати, и Пскова: именно тогда был снесен храм Казанской Божией Матери, что стоял рядом с уцелевшей церковью Петра и Павла возле рынка.

Другой знак тех лет – публичные отречения священников, которым просто «выворачивали руки», угрожали им и их семьям, и они под давлением спецслужб делали дикие заявления. Самый известный случай – отречение протоиерея и профессора Ленинградской Духовной академии Александра Осипова. Рассказывали, как он рыдал в домовой церкви академии, а наутро пошел отрекаться. А потом – это было в конце 1959-го – его статья в «Правде» с заголовком в полстраницы «Отказ от религии – единственно правильный путь».

И у нас в Ташкенте был протодиакон Василий Погорелов, которому владыка всячески помогал. Но и ему вывернули руки, принудили к публичному отречению. Помню крупными черными буквами заголовок в «Правде Востока»: «Отрекаюсь!», а под ним – небылицы и поклеп на соборных священников. А где-то через 2-3 месяца в соборе Погорелов стоит и ревет перед иконами… Молодой, здоровый, где-то в пределах 40 лет, и он крупными слезами там плакал.

Но для меня годы священства в Средней Азии как бы задали тон на всю оставшуюся жизнь. Было, у кого учиться, и я учился. В первую очередь, конечно, у архимандрита Бориса Холчева, — его необыкновенно серьезному и ответственному отношению к молитве, проповеди и пастырскому призванию. В кафедральном Успенском соборе в Ташкенте прихожан были тысячи. Во время исповеди к нему выстраивалась огромная очередь, и он с каждым был предельно внимателен. Бывало, исповедь затягивалась далеко за полночь. И когда меня посадили, и моя матушка Вера осталась с тремя маленькими детьми, он окружил их молитвенным покровом и отеческой заботой. Его молитвами мы, наверное, и выжили.

А потом – арест, суд, лагерь… В лагере заступился за заключенных – попал в немилость к начальнику, и тот попытался со мной расправиться, но Господь уберег. Потерял ногу и вернулся инвалидом. Тоже школа, хотя и… как бы это сказать… очень своеобразная. Уже перед освобождением написались стихи:

…Ухожу домой, прощайте, вышки,
Что меня три года стерегли.
Вы мне лучше, чем любые книжки,
Разобраться в жизни помогли.

Явился к владыке – уже был архиепископ Варфоломей – на берёзовой ноге, тот прослезился, повесил на меня крест с украшениями и назначил настоятелем в храм преподобного Сергия в Фергане. Но жить стало сложно, допекал жесткий контроль КГБ и Совета по делам религий, и очень трудно было разобраться, что от КГБ, а что от Совета, которые, по сути, были одной организацией. Но факт, что это было совместное давление на церковь, из-под которого, конечно, хотелось уйти. Я думал, в России это немножко иначе будет.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий