Век русской Церкви: от гонений до крови до объятий до смерти

«Книжка стала порогом»

— Надежды оправдались?

— Дело в том, что изменилось время. Да и приехал я сначала, в 1975-м году, в Алуксне, т. е. в Рижскую епархию, а там все-таки свободы было в религиозной жизни побольше. Конечно, владыка Леонид, митрополит Рижский, тоже был связан уполномоченными, приходилось спрашивать их разрешение на каждое действие, тем не менее, я, служа в Алуксне, не ощущал давления. Видимо, еще и потому, что православных там было мало, и большее давление ощущали протестанты.

А вот когда приехал в 1976-м в Псков, тут у меня сразу появился опекун из КГБ – капитан Васильев, который был настроен ко мне крайне враждебно, прямо как в Средней Азии, – все было очень жестко. Он кричал, стучал кулаками по столу, что-то от меня требовал, а чего именно, не только я понять не мог, но, думаю, он не знал этого и сам. По-моему, он просто меня пугал, чтобы мне было страшно. Конечно, приходилось опасаться неприятностей каких-то, но очень неопределенных.

В Пскове сразу сложился интереснейший круг общения и со священниками, и с приезжими гостями. Самыми, наверное, значимыми и живыми были встречи о. Сергием Желудковым, который заходил иногда к нам на чаек. И который, можно сказать, вписал свою страницу в историю церкви ХХ века, — своими трудами, книгами, да и самой жизнью, воистину праведной. Жил скудно, ходил в одном стареньком пальто, а все средства, которые у него появлялись, отдавал нуждающимся… Было очень интересное время.

А в Пскове какие этапы… Первые пять лет не было своего прихода. Служил «на подхвате»: поначалу в селе Велье, затем в Никольской церкви в Любятово, целый год замещал заболевшего о. Константина Малык, настоятеля Троицкого собора. Потом служил в храме святого Дмитрия Солунского.

А с 1981-го ситуация меняется: началось 20-летнее служение в церкви апостола Матфея в селе Писковичи под Псковом. По-настоящему сроднился с этим местом. Красивый храм на высоком берегу Великой, там, где она вот-вот сольется с Псковским озером. И хорошие люди… простые, душевные, открытые. Писковичи до 1988-го года – этап вполне начатый и завершенный. Правда, давление уполномоченных продолжается сильное, но уже не безнадежное.

И уж совсем новые времена наступили в 1988-м. Появилась возможность выходить к людям, начались встречи, выступления, первые поездки за границу, участие в конференциях. Даже едва не стал депутатом Верховного Совета – митинги были тысячные, очень активно поддерживали. Но пропартийная власть, которая была еще сильна, сделала все, чтобы не пустить священника в депутаты, и ей это удалось. Может быть, за счет нашей прямолинейности и неискушенности в подобных делах. Но главное – появилась возможность возрождения храмов, и первым в Пскове стал храм святых Жен Мироносиц, — 55 лет простоял он закрытым. Владыка Владимир Котляров назначил меня его настоятелем, оставив за мной и Писковичи. Первая служба в Мироносицах состоялась на Радоницу 9 мая 1989-го года, служили перед храмом, и не только потому, что в храм еще опасно было входить, но оттого, что пришло очень много людей, стояли и на дороге к храму, и в проходах на кладбище вокруг.

Открылись перспективы социального служения. В 1992-м мы открыли при Мироносицах общеобразовательную Православную школу Регентов с полным циклом обучения. Тогда же, при храме в Писковичах, приют для сирот-инвалидов. Владыка Владимир благословил оборудовать там свечную мастерскую, появилась возможность этих ребят как-то трудоустроить.

Строительство храма на территории областной Психиатрической больницы в Богданово тоже началось с общения с детьми, пациентами этой больницы. Мне позволили их крестить. Это событие мы каждый раз превращали в детский праздник. Время было трудное, дети жили голодно. Мы привозили их в Писковичи по 10 человек, заранее пекли пироги и готовили обед, крестили и гуляли с ними. Это всем понравилось, общение хотелось продолжать, но после крещения детей не выпускали из больницы. Разрешили служить Литургию в больничном холле.

Со временем это стало обременительно для персонала, начались карантины. Тогда мы, при поддержке лютеранской общины Голландии, построили на территории больницы храм в честь св. целителя Пантелеймона для духовного окормления персонала и пациентов. Храм достроили в 1997-м, но уже с большим трудом.

Все начало сжиматься с приходом на Псковскую кафедру нового владыки, архиепископа Евсевия в 1993-м году, который изначально приехал с предвзятым и резко отрицательным ко мне отношением, о чем и сказал мне при первой же встрече. Поначалу такая неприязнь была непонятна, причины прояснились позже, но последствия сказались очень скоро. Впрочем, об этом подробно писалось уже5. Стала меняться атмосфера, сильно изменилось состояние духовенства – оно стало замыкаться внутри себя. Общение начинает прекращаться и прекратилось, встреч уже почти нет.

После завершения строительства больничного храма св. Пантелеймона я был от него отстранен, в 2001-м уволен из Писковичей, а полтора года назад, Указом правящего архиерея от 22 февраля я был снят с настоятельства в церкви Жен Мироносиц. Архиерей счел меня недостойным быть настоятелем, прихода для меня в Псковской епархии не нашлось6. Сейчас начинается какой-то новый этап полного моего исключения из церковной жизни.

— Ваша книга «Догмат о Церкви в канонах и практике» — тоже этап?

— Да. Книжка в 2002 вышла. Это, конечно, в моей жизни событие, которое очень сильно потрясло. Книжка стала порогом. В ней я попытался осмыслить все происшедшее с 1993 года. Критика со стороны архиерея и его окружения обрушилась на меня крайне резкая, с обвинением, что называется, во всех смертных грехах. Но положительных отзывов и слов поддержки из самых разных мест было несравненно больше. Уже было несколько изданий7. Здесь надо понять, что книга – не причина неприятия меня архиереем, а результат его собственных деяний и реальных фактов, которых до сих пор никто не опроверг. А что книга получила такой резонанс, говорит о том, что болевые точки, в ней затронутые, касаются общих процессов нашей церковной жизни.

«Возвращаемся к византийской симфонии»

— За прошедшие полвека менялись времена, люди, менялось и священство. Какие из перемен, на ваш взгляд, определили сегодняшний день Русской Православной церкви?

— Здесь сразу не скажешь, придется опять вдуматься в истоки. Время всегда ставит человека перед выбором, как витязя на распутье. Есть, конечно, ключевые, определяющие исторические перепутья и у церкви. Но и тут выбор – всегда дело личное.

Вот вам один из самых ярких примеров, когда в одной ситуации две значительные в истории церкви личности, два митрополита – Кирилл Смирнов и Сергий Старогородский – делают выбор совершенно противоположный. Митрополит Кирилл был назван патриархом Тихоном первым из своих преемников. Из двадцати лет, прожитых при советской власти, он только четыре года провел на свободе. Власть предлагала ему сотрудничество, он отказывался, и его снова сажали. Хорошо известен его ответ Тучкову, бывшему тогда начальником Шестого антицерковного отдела ОГПУ и главным палачом церкви8.

В 1926 году группа епископов провела тайные выборы патриарха, и больше 70 из них высказались за избрание патриархом Кирилла. Всех их арестовали, а митрополита Кирилла Тучков поставил перед выбором: либо новая ссылка, либо – свобода и даже помощь в избрании патриархом, но с обязательством согласовывать свою церковную политику с ГПУ. В ответ владыка Кирилл произнес знаменитую фразу: «Евгений Александрович, вы не пушка, а я не бомба, которой вы хотите взорвать изнутри Русскую Церковь». После этих слов владыка был отправлен в новую ссылку и, в конце концов, в 1937 году расстрелян.

А митр. Сергий стал местоблюстителем патриаршего престола и автором известной Декларации 1927 года о признании советской власти, которая и определила путь церкви в советском государстве, провозгласив принцип: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Выражаем нашу благодарность советскому правительству…» и т. д. Кто-то, и среди них митр. Кирилл, Декларацию не принял, а кто-то и сейчас считает, что митр. Сергий спас таким образом церковь и священство от окончательного уничтожения. Но это, конечно, не так. Сажали и расстреливали по-прежнему и тех, кто принял, и тех, кто осудил. Вмешалась война, церковь понадобилась Сталину, и в 1943-м году митр. Сергий стал патриархом.

По сути, Декларация стала началом, первым шагом в сближении РПЦ и советского, а потом постсоветского государства. Компромисс вошел в жизнь и все чаще превышал границы допустимого. Ведь и патриарх Тихон Белавин, и митр. Кирилл Смирнов были готовы принять новую власть, но в тех пределах, в которых она не была враждебна церкви. Если потерять этот ориентир, начинается искажение церковной жизни. После войны на церковь начали возлагать государственные поручения.

К примеру, у Советского Союза долгое время не было дипломатических отношений с новым государством Израиль, и сотрудники подворья РПЦ в Иерусалиме, не будучи профессиональными дипломатами, выполняют какие-то дипломатические поручения. Митрополит Николай Ярушевич9 после войны выезжал за границу и приглашал эмигрантов: «Возвращайтесь! В стране нет гонений за веру. Советская власть стала демократичной, приезжайте к нам!» Эмигранты возвращались, а их отправляли в лагеря.

После 1945 года духовенство не преследовали, но репрессии продолжались. Подчиняясь советской власти, многие епископы оставались для нее «социально чуждыми». Различая своих от чужих, спецслужбы требовали подписку о сотрудничестве. Эту подписку следовало подтверждать делом, требовалось доносить на «не лояльных». Иногда доносы диктовались личной выгодой, иногда вызывались личной неприязнью и оборачивались «подсиживанием» соперников.

Тем не менее, многие оставались искренними, совестливыми, как например, Ермоген Голубев, мой первый архиерей, архиепископ Ташкентский, потом Омский, Калужский и, наконец, ссыльный дальнего монастыря. В 1961-м он открыто выступил против решений Собора, принятых под давлением Совета по делам религий, о внесении изменений в «Положение об управлении РПЦ», касающихся раздела «О приходах». Речь шла об отстранении духовенства от участия в приходском совете и хозяйственной жизни прихода. Позднее эти изменения расстроили приходскую жизнь и вызвали конфликты.

Владыка Ермоген отстаивал право настоятеля быть избранным в исполнительный орган храма и участвовать в духовной и хозяйственной жизни своего прихода. Он сочувствовал московским священникам Глебу Якунину и Николаю Эшлиману, написавшим в 1965-м году письма Патриарху и Правительству в защиту верующих10.  В письмах и статьях отстаивал соборный уклад в церковной жизни. Владыка Ермоген был уволен за штат и пожизненно сослан в Жировицкий монастырь.

Но были и епископы, которые «бежали впереди телеги» в угождении власти. Так митрополит Киевский Филарет Денисенко во Владимирском соборе в Киеве выступил против крещения и причащения детей. И матери, выходя из храма, рыдали: «Моего ребенка не хотят причащать…»

В этот период, в 1960-м году, на должность председателя Отдела внешних церковных связей МП приходит митр. Никодим Ротов11, человек энергичный, сумевший найти общий язык с властью. Ему был 31 год, и его карьера была стремительной: в 1960-м он архимандрит, через три года митрополит Ленинградский, а потом и патриарший экзарх Западной Европы. Митр. Никодим начинает рукополагать образованных молодых людей в епископы. Складывается новая формация епископов, соответствующих замыслу Декларации: «Мы верим в Бога, хотим быть христианами и любить свою советскую родину». Осуществился образ нового епископа, заданный в 1927-м году, т. е. митр. Никодим осуществил замысел патриарха Сергия. Ненужными стали подписки о лояльности. Новый епископат представляли советские люди, преданные Родине и церкви, на них можно было полагаться.

— Теперь, со сменой патриарха, мы входим в какие-то новые церковные времена. Можно ли сказать, когда они начались?

— Пожалуй, с патриаршества Алексия II, т. е. с 1990 года, начинается новое время. Никого не судя, и патриарха в том числе, я мог бы сказать, что после 1990 года постепенно, начинается сужение свободы, — мысли, слова, отношений, общения. С этих лет начинает понемножку колечко сжиматься. Конечно, в 1990-м году это еще не ощущается, а с 1993-го, 1994-го – всё более явно. Может быть, в других епархиях не так быстро, в нашей намного быстрей шло. Тут, конечно, сказалась роль архиерея нашего… В обществе 1990-е годы — вроде бы свободный период, а в церкви начинается зажим…

— И что же случилось в 1991-м? Развалилась коммунистическая империя, у колосса оказались глиняные ноги, а где оказалась церковь?

— Ну, конечно, патриарх выступил и осудил ГКЧП, и весь епископат оказался с Ельциным. А потом колебались вместе с властью: как власть колебалась, так и они колебались. А дальше все пошло по накатанной дорожке, от Ельцина к Путину. Это укрепило положение церкви и ее влияние на государственную и общественную жизнь.

— Так кто же на кого сейчас больше влияет, государство на церковь или наоборот? Кто на чью власть больше претендует?

— Возвращаемся к византийской симфонии. Церковь участвует в государственных делах, а государство использует её идеологические перспективы. Возникает опасная потеря качества. Начинается преподавание ОПК в школах. Нет подготовленных кадров преподавателей. Неизбежно возникнут элементы принуждения. Это приведёт к отторжению. С появлением священников в армии появится требование причащаться, а это может повести к нарушению свободы совести. Государство в этом не видит беды. Заставят – будут и креститься, и причащаться, и молиться. В мае в областном театре, учреждении государственном, по одному слову архиерея был запрещен показ привезённого из Петербурга спектакля о Христе12. Я говорю не о том, хорошо ли показывать спектакли о Христе, а об опасности клерикализации государства. Все это отвратит народ от церкви, может привести к недовольству и вылиться во взрыв…

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий