О церковно-богослужебном языке

Василий ПЕВНИЦКИЙ

Церковнославянский язык в богослужении Русской Православной Церкви Наш церковно-богослужебный язык, как известно, значительно отличается от разговорного языка, употребляемого в общежитии, и от нынешнего литературного языка, каким пишут книги, газеты и журналы.

Употребление его в Церкви освящено и утверждено веками: как, в каких словах изливали свои моления пред Богом наши предки, начиная от современных Кириллу и Мефодию новообращенных христиан, такими же словами (с несущественными изменениями) выражают свои молитвенные обращения к Богу и нынешние служители Церкви и все благочестивые чада российской православной Церкви. Церковнославянский язык, освященный многовековым употреблением при богослужении и не смешивающийся с нынешним обыденным слововыражением, получил название языка священного, и люди с живым религиозным чувством относятся к этому языку как языку священному с особенным почитанием, чтя в нем достойную оболочку молитвенного духа.

Так было в течение многих и долгих веков. Но в последнее время поднимаются толки, направленные против употребления старого церковнославянского языка при богослужении, и в устных беседах и в печати1 заявляются требования заменить его при богослужении обыкновенным русским языком. Вопрос об этом, полагаем, будет предметом обсуждения на предстоящем всероссийском церковном Соборе. Говорим так потому, что некоторые епархиальные преосвященные в мнениях и отзывах по вопросу о церковной реформе, представленных в Святейший Синод по его требованию ввиду предстоящего Собора, коснулись этого вопроса и представляли замену церковнославянского языка русским при богослужении, — одни необходимою2, другие желательною3.

В разных местах возбуждает этот вопрос и приходское духовенство, причем высказывается желание, чтобы по этому предмету высшие официальные сферы дали положительное решение. Так, на одном благочинническом съезде Николаевского уезда Самарской губернии, 12 июня 1907 года один священник (о. Сергий Самуилов) читал обстоятельный доклад по этому вопросу, доказывая необходимость замены церковнославянского языка при богослужении русским, и в конце доклада предлагал съезду духовенства должным порядком возбудить о том ходатайство пред Святейшим Синодом4.

Стремление к этому новшеству в известной части нашего общества и духовенства косвенным образом вызвано современным реформационным движением. Реформаторская тенденция, как эпидемия, овладела умами: стали переоценивать ценности, обсуждать принятые порядки и обычаи и искать новых путей для удовлетворения насущных потребностей живущего поколения, и между другими вопросами, поднятыми реформаторским стремлением, добрались и до вопроса о церковно-богослужебном языке.

Но это новшество, которое готовы рекомендовать многие и ревностные представители Церкви, руководясь, конечно, добрыми намерениями, нам кажется напрасным и опасным.

Священные вещи, употребляемые при богослужении, очень ревностно охраняются религиозным чувством верующих и считаются неприкосновенными. Чем живее религиозное чувство, тем более стоит оно за охранение и сохранение таких вещей, которые чтутся, как святыня. С крайнею осторожностью нужно касаться таких неприкосновенных вещей и думать об изменении и замене их.

К числу таких предметов, свято чтимых и охраняемых религиозным чувством верующих, мы относим и церковно-богослужебный славянский язык. Из нашей истории известно, какое вызвано было возбуждение и какая поднялась буря, когда при Никоне неосторожно коснулись исправления богослужебных книг и решили круто изменить некоторые обычаи, неправильно вторгшиеся в церковную практику. По-видимому, маловажное значение имеет вопрос о двоении или троении аллилуйа, о двуперстном или троеперстном сложении рук для крестного знамения, о хождении посолонь и тому подобное. Но какое количество верующих готово было отпасть и отпало от единения с Церковью, когда увидели посягательство на обычаи, ими чтимые, хотя при этом они руководились недоразумением! А изменение церковно-богослужебного языка и замена его простым обыденным русским языком — это, по нашему мнению, вопрос очень важный и широкий, более важный, чем те вопросы, из-за каких в старые годы возник наш раскол, доныне не примиряющийся с Церковью. Смелое прикосновение к нему и посягательство на изменение обычая, утвержденного веками, может вызвать большие волнения и нарушить мир Церкви. В глубине церковно-религиозного общественного сознания верующих утвержден корень этого обычая — употребление церковнославянского языка при молитве и богослужении, веками он укрепился и разросся в нем, подобно корню какого-либо векового дерева. Трудно вырвать этот корень и опасно. За него будет стоять живое церковное сознание, и если вы, несмотря ни на что, будете вырывать его, можете повредить дереву. Священный язык, входящий во все богослужебные чины, — это один из камней в фундаменте живого здания Церкви, неразрывно связанный с другими. Будете вынимать этот камень и заменять его другим, можете поколебать утвердившийся строй Церкви и, вместо мнимой пользы, принесете большой вред.

Священный язык, употребляемый при богослужении, отличающийся от обыкновенного разговорного языка, требуется и держится духом церковности и служит досточтимым его выражением. С ним свыклось и его охраняет благоговейное чувство верующих. Для слова молитвы и богослужения он то же, что священные облачения, употребляемые священнодействующими при богослужении. Молиться и совершать богослужебные действия, по-видимому, можно и в простой обычной одежде: сила молитвы и сила таинства не зависит от такой или другой одежды. Но предание, вера и благоговение узаконили для совершающих богослужение особые одеяния, служащие священными одеждами и употребляемые только в церкви или при совершении церковных священнодействий. Попробуйте изменить этот обычай!.. Если не заговорит в вас против этого ваше религиозное чувство, против вас восстанут другие, руководимые духом церковности, более вас дорожащие преданием и святынею церковных обычаев. Нам кажется, нельзя отрицать аналогии между отменою церковных облачений при богослужении и отменою священного языка и заменою его простым разговорным языком в молитвенных обращениях к Богу, и если первое чадам православной Церкви показалось бы дерзновением, нарушением церковности, то и на второе едва ли бы равнодушно согласились те, у которых силен дух веры и церковности.

И в Греции, откуда мы получили христианство и правила, упорядочивающие церковно-религиозную жизнь и церковную обрядность, язык, употребляемый при богослужении, отличается от нынешнего новогреческого языка, на котором говорят и пишут современные греки, — отличается, если не более, то не менее, чем славянский церковно-богослужебный язык отличается от современного русского языка, и все православные греки дорожат этим языком, и там никому не приходит на мысль заменить древний греческий язык, на котором молились и писали святые отцы Церкви, языком новогреческим. Этого мало: благоговейное внимание к языку, освященному церковным преданием, у них простирается далее. Там, в Греции, не только при богослужении не думают и не дозволяют изменять этот язык, но даже не желают, чтобы священные книги переложены были на простой язык, употребляемый в общежитии. Известно, какая буря поднялась там, и какое сильное заявлено было негодование, когда в недавнее время появилось издание священных книг в переводе на простой обыденный язык, и не для церковного, а для домашнего употребления. Увидели в этом профанацию священных предметов и неуважение к слову Божию, которое и внешним выражением должно возвышаться над простым обыденным говором.

В уклонении от славянского языка иные не без основания видят уклонение от церковности или ослабление церковности. Так думают и говорят потому, что при этом в высоком божественном деле элемент священный, церковный заменяют элементом мирским. В этом отношении стоит особенного внимания мнение одного авторитетного лица, много заботившегося о переводе священных книг на инородческие языки, — именно Н.И. Ильминского. Он допускал и считал нужным совершать богослужение на инородческих языках, но вместе с тем являлся ревностным охранителем церковнославянского языка. Церковно-славянский язык он считал дорогим наследием, перешедшим к нам от предков, которым мы должны дорожить, и выражал глубокое сожаление о том, что у нас мало дорожат этим наследием.

«У нас (писал он К.П. Победоносцеву) в духовенство всосалось пренебрежение к славянщине; готовы все побоку. Поэтому-то мне еще сильнее и настоятельнее желательно напечатать редакцию четвероевангелия на древнеславянском языке; авось вот этой искрой затлеется угасающее чувство родного славянского и православного дела». Он приводит рассуждение одного протестанта, по его словам, лучше многих из нас понимающего значение церковности для России, в пользу удержания славянского языка. «Самая опасная для русской Церкви сила (представляет приводимый Ильминским протестант), — это Новый Завет на русском языке. С того времени, как стала распространяться эта книга, борьба Церкви против разлагающего движения делается с каждым днем тяжелее, и если ей не удается это, то всякое внешнее давление на отдельных личностей и их религиозные отправления останутся напрасными... Из этой выписки (делает замечание Ильминский) становится понятным, почему иностранные миссионеры с такою настойчивостью распространяют русский перевод Библии и Нового Завета; трудно только понять, с какой стати мы, русские, так усердно содействуем их видам. Если православные миряне, пленяясь, благодаря ясному русскому изложению, содержанием Евангелия и вообще Библии, принимают русский перевод и бросают текст славянский, то они порвали уже связь с православною церковностью»5.

Итак, по мысли Ильминского, которую, надеюсь, разделят многие, нужно твердо держаться славянского текста в церковной практике, чтобы не утерять связи с православною церковностью. Будет брошен этот язык, считающийся священно-церковным, и заменен простым обыденным языком, — произойдет омiрщение церковного дела и низведение его с высоты, ему подобающей, в близкий уровень с простыми будничными явлениями.

Что опасение, высказываемое Ильминским, имеет основание, это можно подтвердить тем, что мысль об упрощении богослужения и совершении его на русском языке встречает сочувствие не в той части народа, которая составляет ядро православного народонаселения и твердо держится Церкви, а в так называемой интеллигенции, большинство которой утеряло церковный дух; ко многим церковным установлениям относится более, чем равнодушно и больше числится в Церкви, чем живет в ней. Проведение ее в практику и жизнь Церкви было бы угождением людям малоцерковным, и вместе с тем оно могло бы нанести оскорбление благоговейному чувству тех, которые составляют соль земли и которыми держится на надлежащей высоте церковная жизнь.

В самом деле, не было ли бы странным для благочестивого слуха и неудобоприемлемым для благоговейного чувства глубоко верующих, если бы церковные молитвы и песнопения, лишив облачений церковного языка, облекли одеждою простых речений нынешнего разговорного языка? Помирится ли благочестивое чувство, если, например, вместо слов: отверзу уста моя, будет сказано: открою рот свой, вместо слова жезл поставим слово палка, вместо слова чело — лоб, вместо слов ланиты — щеки, вместо рамена — плечи, вместо перст Божий — палец Божий и т. п.? Как вы по-русски передадите, «всяк мужеский пол ложесна разверзаяй»? Без славянщины вы не обойдетесь при передаче самых простых молитвенных обращений. Например, вместо Господи, помилуй по-русски нужно сказать Господь, помилуй (так как звательный падеж с особым окончанием идет в русском языке), а еще более по-русски Господин, помилуй. Не почувствовали ли бы вы нарушения церковного приличия, если обычную славянскую молитву заменили русскою фразою? Во всяком случае, встретятся большие затруднения, которые трудно будет преодолеть, при передаче русскими выражениями наших славянских молитвословий и песнопений, чтобы при этом точно и верно передать мысль и в то же время вполне соблюсти церковное приличие, подобающее святыне молитв и требуемое благоговейным чувством христиански-настроенного верующего.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий