На горах Кавказа. Часть первая. Глава 38

На горах Кавказа. Схимонах Иларион

Глава 38. О сравнительном значении жизни монастырской (общежительной) и пустынной

Вопрос: Какое преимущество имеет пустынная жизнь пред общежительной и какое между ними различие?

Ответ: Великое и несравненное.

Общежитие можно назвать началом и обучением монашеской жизни, а пустыню концом и совершенством. Первому, в полном значении слова, приличествует название духовной больницы и врачебницы, где всякий ревнитель спасения, пришедший из мира, исцеляет свои страсти, душевные недуги и немощи, чтобы, очистившись, соделать дух свой способным к приятию и вселению в себя Божественной Иисусовой молитвы, которая в монашеском житии составляет самый верх и совершенство; пустыня же имеет своею главною и коренною целью именно это самое упражнение или делание Иисусовой молитвы: продолжить, утвердить и упрочить в своем духе и довести ее до совершенства, соделать непрестанною и чрез нее соединить сердце свое со Сладчайшим Искупителем нашим Господом Иисусом Христом, в Котором вечная жизнь и нескончаемое блаженство – есть неотложная задача разумного пустынножительства.

В общежитии идет собственно деятельная жизнь, то есть упражнение в телесных занятиях, трудах и работах, способствующих умерщвлению душетленных страстей, в особенности самолюбия и гордыни, и это чрез покорность монастырской власти. Молитва здесь исполняется общая: присутствием при церковных богослужениях, насколько дозволяют дела, на каждого возложенные по послушанию, и исполнение келейного правила. Главною добродетелью здесь считается послушание, полное отсечение своей воли пред своими начальниками, своего мудрования и вообще всякой своей самостоятельности. И эта действительно высокая добродетель есть как бы заклание своей души, и приводит к смирению, без которого ни для кого невозможно спасение.

Преподобные отцы, иже во святых Иоанн Лествичник и Федор Студийский, называют монастырскую жизнь, проводимую в разуме, с полною верою к своим наставникам и отсечением своей воли, подвигом мученическим. И, конечно, ничего нет лучшего для всякого желающего достигнуть духовного преуспеяния и вечного спасения как то, чтобы прожить много лет в монастыре под руководством опытных духовных старцев, навыкнуть внутренней Иисусовой молитве и тогда уже, если есть воля Божия, пойти в пустыню.

В пустыне же имеется в виду отсутствие всех телесных занятий, земного попечения и каких-либо земных развлечений, исключая самого необходимого – без чего не может продолжиться телесная жизнь. Коренное дело сего жития есть, как и выше сказано, непрестанное внутреннее делание Иисусовой молитвы, или просто созерцательная жизнь – в живом и святом Богообщении, чистым умом и просвещенным сердцем, есть, по слову святого Иоанна Лествичника, непрестанная служба Богу. Различие между ними видится в том, что, живя в монастыре обыкновенною жизнию монашескою, мы не имеем возможности так легко, осязательно и наглядно видеть неусыпающий Промысел Божий, бдительно пекущийся о всяком человеке, потому что здесь всякий получает, что ему нужно готовым без всякого труда. Приходит ли время для принятия пищи – он идет в общую трапезу и предложенную пищу вкушает, с благодарением Господа Бога. Равным образом, имея нужду в одежде, идет в рухольную, то есть общий склад монастырских одежд и, что ему нужно, берет свободно и без всякого труда. Отсюда происходит, особенно при нашей невнимательности то, что мы почти совсем не замечаем или даже и не считаем нужным видеть непрестанное действие Всемогущего Промысла Божия, неусыпно пекущегося о всякой твари, особенно же о духовных нуждах разумных существ, кои, по сродству своего духа с Божеством, имеют на то как бы преимущество пред всеми прочими творениями Божиими. Живущий же в пустыне, хотя бы был и крайне невнимателен, но необходимо сие видит, по причине непосредственного соприкосновения с тем и другим. И действительно, опыт здесь драгоценен, непререкаемо убедителен и осязательно видим.

Во славу неисповедимого Божественного милосердия смело свидетельствуем, как на основании всего святоотеческого писания, так частью и от собственного опыта, что решительно никогда не оставляет Господь надеющихся на Него как вообще всех людей, так равно и, даже по преимуществу, тех из них, кои провождают жизнь свою ради Христовой любви и спасения своих душ в едва проходимых дебрях лесных, вертепах и земных пропастях. Хотя я и самохудейший из всех пустынников Кавказа и живу не много лет, но дивную руку Божию всегда видел над собою, во все время своего пустынножительства.

Раз пришлось проходить пустыми, совсем ненаселенными местами.

Хлеб истощился и не виделось никакой возможности утолить голод естественным способом, оставалось ожидать сверхъестественного, и надежда не посрамила. Наступил вечер; осматриваясь кругом, где бы найти удобное место для ночлега, увидел красивое дерево и вокруг его небольшую равнинку, покрытую густо-зеленою травою (дело было летом.) Подошедши под дерево, почувствовал, что ногою наступил на камень и когда хотел отбросить его в сторону, взявши руками, то, к великому своему удивлению, увидел, что это был не малый округ хлеба – мягкий, теплый, как бы только что вынутый из печи.

Это случай один из многих, потому что всего пересказать нет возможности.

Старец Паисий Величковский прекрасно и неподражаемо делает сравнение между жизнию внутреннею и духовною, производимою внутри души своей действием Иисусовой молитвы и жизнию внешнею, почивающею на внешнем исполнении молитвенного правила, то есть на чтении псалтири, канонов, тропарей, акафистов. Таким образом, внешнюю жизнь он уподобляет кораблю, когда тот находится у берега, привязанный веревками, и отдает городу привезенный им из далека груз. Всякий, кто хочет, свободно, без всякого препятствия, входит на него и исходит из него, видит все его положение и что в нем есть; берет, что ему нужно; толпа праздного народа шумно и безцельно толчется на берегу; движение, шум, безпорядок – полное отсутствие какой-либо разумной деятельности, словом – суета, обычная веку сему!…

Но вот этот же корабль, сложивши привезенный груз и наполнившись новыми товарами, отчалил от берега и отправился в глубину моря. Вся суета и толпы народные остались на берегу, а корабль одиноким видится на поверхности необозримого моря. Один кормчий искусно правит его стремление. Идет он и спешит все далее. И уже сокрылся от взора народной толпы. Не видно ничего, а только воздух и небо, да водное пространство – без меры в ширину, без конца в длину – мир и люди остались далеко, а корабль царственно шествует в безпредельном просторе; бьют его волны и ветры и бури кругом, а ему все нипочем. Идет он в глубоком молчании среди водных пространств, в безграничном просторе и кругом его не видать ничего, где бы можно было остановиться утомленному взору, потому что виднеются только водная стихия и небо, да синего моря безграничная даль…

Таковым же подобием было показано Богом в духовном видении скитским отцам в Египте, священное безмолвие ума из жизни великого в молчании Арсения святого, который возлюбил молчание более, нежели кто-либо другой из святых отцов, и Господу угодно было явить нам, что таковое состояние нашего ума Ему угоднее других добродетелей.

Одиноким виделся он на корабле, плывущем по поверхности великого моря. Ненарушимая тишина окружала корабль и наполняла всю страну, распространяясь по необозримому пространству безграничного моря; – нигде ничего не видать, как будто все замерло, – стоит в неподвижности: и воздух, и море и небесная твердь. А Арсении святой, в глубинах и пучине молчания и всеобщей неподвижности, творил Божию службу: чистым умом и просвещенным сердцем, внимая присутствию Святого Духа, Который, исполняя всю вселенную, был с ним в сие время особенным наитием, как видели скитские подвижники, молившие Бога узнать – чье житие выше и более: Моисея ли, иже от разбойников, всех принимавшего и угождавшего ради Христовой любви, или же Арсения, ото всех убегавшего и отсылавшего даже и тех, кои приходили к нему для духовной пользы?

Только нужно знать, что к таковому безмолвию редкие способны. Это есть природное дарование, по которому человек естественно и непринужденно тяготеет внутрь себя и, избегая людского общения и рассеянности, неудержимо стремиться во глубину молчания – во уединение и одиночество. И что для других невыносимо и многоскорбно, этому вожделенно, сладостно и ни с чем несравнимо. Пребывание же с людьми ему тягостно, разговоры и общество невыносимы, потому что здесь необходимо подавляется суетою и молвою жизнь духа, что и томит его нестерпимою тягостию; и он ищет безмолвия, как рыба воды, или как иссохший от жажды – капли воды. В молчании дух наш свободно простирается и идет к Богу, невозбранно устремляя к Нему всю свою силу, и соединится с Ним – единением неизреченным и таинственным.

Святые отцы не находили достаточных слов, чтоб достойно восхвалить сию великую добродетель, и это достоублажаемое и всем вожделенное состояние души, когда она, пребывая в нем, устремляет к Богу свои внутренние силы.

Святой Исаак Сирин пишет: «если положишь на одну чашу весов все дела твоего жительства, а на другую молчание (конечно, разумное, богомысленное), то знай, что оно перетянет духовною полнотою и тяжестью все твои подвиги».

Не менее похваляет его и святой Лествичник и вообще все святые отцы: «муж молчалив – мног в разуме». Любитель молчания приближается к Богу и, тайно с Ним беседуя, просвещается от Него.

И Святое Писание дает молчанию великую похвалу: исцеление языка – древо жизни, храняй же его – исполнится Духа .

Святой апостол Петр поставляет молчание отличительною чертою внутренней жизни и потаенного человека (1 Петр.3,4).

Действительно, безмолвие, заключая человека в самом себе и сосредоточивая его внутреннюю деятельность в нем самом, сообщает ему полноту внутренней жизни и особенную силу и крепость духа и служит наилучшим средством к преуспеянию в совершенстве и к возрастанию внутреннего человека.

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий