На горах Кавказа

На горах Кавказа. Схимонах Иларион

Схимонах Иларион (Домрачев)

Глава 43. Прощание старца с горами, по причине его состарения и крайняго изнеможения своих телесных сил

Простите горы, дорогия горы, сладкия мои! Уже не ходить мне по вашим высоким хребтам, не топтать мне каменнаго чела вашего и скалистыя ребра ваши уже более не будет попирать моя грешная нога!.

Устарел и, приникши долу, сижу в мирных долинах в великой горести сердца.

Прильпе Земле душа моя! И только смотрю на горныя высоты, но взойти туда, как прежде бывало, уже никак не могу.

Солнце жизни моей склонилось к западу, ночная тьма упорно и неотразимо налегает на останок дней моих; изнемогающая плоть просится в недра Земли на вечный покой – в холодные объятия общей матери всех нас!

Много лет вы питали меня духовною манною, и сладость жизни по Богу не была сокрыта от чувств сердца моего.

Блажен я был в те времена, когда в крепости своих телесных сил носился по вашим верхам и острым шпилям, как быстроногий олень. Восходя телом на высоты земныя, я и духом удобно возносился к Вышнему Престолу Вседержителя.

Бывало, с тяжёлою сумкою, едва вылезем мы на горные шпили, выше облаков – где отсутствует земное и царит таинственная тишина, полная духовнаго разума, (отнюдь) неведомая обитателям Земли и ея низменностей – и слышались нам тогда какие-то дивные гласы глубоко молчащей природы. И они не века сего. Облечённая в тишину и безмолвие, как бы в царственную порфиру горная природа, в ненарушимом молчании благоговейно внимала присутствию Божества – и тем воздавала достодолжную дань и поклонение своему Творцу, Владыке и Господу!..

И так было всё тихо кругом, что даже ни один лист на дереве не смел и шелестом нарушить торжественной тишины. Зверь, и птица, и всякий гад, движущейся по Земле,– и всё живущее было неподвижно каждое на месте своём: воздух стоял, как бы каменный; месяц и звезды и пространство воздушное внимали вместе с нами гласу гор, скал и ущелей, словом,– всё видимое было сдержано, остановлено, объято страхом и проникнуто вниманием, потому что Всемогущий и Вседержавный наполнял Своим страшным присутствием стоящую действительность и всё сущее.

И вот, среди общаго затишия, слышен был нами в сердцах своих глагол Божий, внятно вещающ: «Сынове человечестии! Почто всуе иждиваете дни свои и не ищете Небесных благ, яже уготовах любящим Мя? Взыщите Бога, и жива будет душа ваша, ибо Он благ есть, щедр и милостив, любит суд и правду, милует же в роды родов. И егда приидет во славе, узрите живот со всеми Святыми».

Обратились мы на другую страну и се, вторично вещал в сердцах наших Божественный глас: «Живи Аз,– глаголет Господь,– яко хотением не хощу смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему» (Иез.33:11).

Услышавши той глас, пали мы на лица свое и поклонились Живущему во веки веков, Иже созда Небо, и Землю, и море, и вся яже в них, и сказали: Господи помилуй! Ради имени святого Твоего, и не дай погибнуть созданию Своему, яко Ты еси Бог первый. Ты и по сих, и во веки Ты еси Бог наш.

Препроводивши ночь в молитвенном настроении и в чувствах покаяния, по Давиду, «излия пред Господем души своя» (Пс.41:5) утром, когда прекрасная заря – предвестница Солнца – обыкновенно покрывала горы своими нежными лучами и всё тварное, после ночного покоя, возбуждалось к жизни и давало глас свой по роду своему и по состоянию, снова оживали и мы в чувствах сердца своего и возносили Создателю своему разумную песнь хвалы и славословия, как почтенные высокими дарами разума и свободы.

И вот, вдруг, взору нашему представилась дивная картина: высоко над главами нашими, прекрасно воспарили пернатые орлы; они радуются своему свободному, в воздушном пространстве, пребыванию; весело купаются в бело-мраморных волнах, как дельфины в море; зовут друг друга взглядом и криками и как будто говорят сами себе: «любезные друзья! Давайте далее отсюда улетим! туда, где синеют морския поля, где гуляют бурные ветры, да наши братья орлы», и всё выше и выше, взвиваясь на своих могучих крылах и утопая в сиянии голубого дня, постепенно изчезли от нашего взора.

Видели мы в те счастливыя времена и многое другое – величественное и прекрасное, поражающее душу благоговением, страхом и любовию к Создателю своему, вся премудростию сотворшему, и пили мы тогда полною чашею живительную свежесть и сокровенную силу жизни горной природы.

Но всего не передать ради множества предметов и невыразимости впечатления, потому что щедрая природа являла нам здесь всё сокрытое от прочих внутреннее богатство своих неописанных красот, как своим законным и искренним чадам.

И покоясь как бы в лоне ея материнских объятий, мы были счастливы и блаженны, как, думаем, никто на Земле, потому что были причастны внутренней силе жизни и таинственным речам и гласу природы, кои, не скрывая, она вещала нам открыто, как своим любезным чадам.

И вот, бывало, величественныя горы – краса Кавказскаго пространства – любезно приветствовали нас своим дружеским взором и нежною улыбкою, когда мы, утомлённые до крайности, восходили на высокие хребты, и они своим алмазным блеском и чудно волнистым видом пленяли и невольно увлекали к себе наши сердца. Забывая всё земное, дух наш неудержимо стремился с любовию к Небесам воздавать славу, честь и хвалу премудрейшему Творцу всей Вселенной. И был нам всегда там мирный приют и пресладчайший отдых.

На тех высоких, скалистых хребтах мы покоились в несказанном веселии духа, покрытые мягким покровом и нежным дыханием прохладнаго ветерка. Был я, действительно, блажен в те счастливые часы и минуты невозвратно протекшей жизни моей.

Но вот настала пора мне с вами разстаться. Грустным взором ещё раз я окинул вас, дорогия мои! И в горести сердца думаю воспеть плачевну песнь о горькой и тяжкой с вами разлуке. Увы мне! Уже поздняя пора для меня наступила, лишаюсь я зрения ваших чудных красот; исходили мои грешныя ноги ваши высокия вершины, великия дебри и отвесныя скалы; измерили и глубины под вами шумящих вод. А теперь настало для меня печальное время, и душа моя горько болеет о том, что не увижу я уже более вас, дорогие мои, как ваши высокие шпили будут впиваться в облака, и какия на вас будут длинныя рисоваться картины, и каков ваш будет вид издалека!..

Много неведомых таин вы открыли мне и глубокую память оставили во мне о всех путешествиях и приключениях, бывших на ваших высоких хребтах. Но уже я рисовать вас более не буду и о ваших чудных красотах сложить я новой песни не сумею: она замрёт в моих устах. Прости и ты, краса Кавказа, его величие и слава, седовласый Эльборус! Ты всегда был нашим другом неизменным и благодетелем любезным... Много раз ты укрывал нас внутри персей своих – полумертвых от бурь, зимы и непогод...

И тебя я не увижу, и любоваться более не буду твоими дивными картинами на заре прекраснаго утра весною, когда ты, покрытый лучами восходящаго Солнца, сиял златокованною порфирою, изливая ослепительный блеск твоих одежд на всю страну, так что ни один царь земной не мог в сию пору равнятся с тобою во светлости риз твоих. Особенно сияла славою Небесной красоты твоя световечная глава, вознесенная превыше всех горных хребтов; она являла свою царственную власть и силу чрезвычайным блеском своего безпримернаго облачения, коего подобия нет возможности найти ни в чём, что только есть прекраснаго и величественнаго на лице Земли.

И опять, когда ночь глубоким мраком покрывала страну и ты облачался в тёмный хитон, вид твой был страшен, ты стоял угрюмо; великий объёмом и страшно высокий ростом, ты был как могучий исполин, ополчающийся на злодейския дела. Тогда мы, укрываясь в скалистых ребрах твоих, в великом страхе провождали тёмную ночь. Могильная тишина царила повсюду – и только порою среди неё тоскливо раздавался унылый крик спутницы нашей – всегдашней соседки – ночной птицы совы.

Теперь, мои горы безценныя, уже румяная заря не разбудить меня, когда, бывало, я покоился на ваших прохладных высотах, утомлённый тяжким путешествием, и благодатная роса уже более не освежит мои устаревшие члены, а также и яркий луч Солнца греть меня более не станет, когда я прозябал от жестокаго хлада и ветра, и темная ночь уже более меня не усыпит на ваших скалистых хребтах, и ослабевший мой слух не будет внимать вашим дивным гимнам, а сердце мое не будет уже более услаждаться приятными песнями, которыя неумолкно вы воспевали своим таинственным гласом и котораго никогда не слышал обитатель низменности.

Но горы чудес! Одно я познал верно о вас, что вы таинственны и дивны и не далеки от Небес. Познал я грешный, кто владеет вами; кому в удел достались вы:

Вас хранит и вас лелеет
Царица горней красоты,
Царица дивная Святая –
всех народов и племён.
И благодать Свою Она являет;
Беседует к рабом Своим,
Сама судьбу их управляет
и бдит над бытом их земным.

Но вот уже пробил и последний час моей с вами разлуки роковой; простите мои горы дорогия, простите навсегда!.. Уже стоит пришедший вестник смерти, держа в руце своей секиру острую, и сердце мое от страха пришло в трепет; кровь стынет в членах и свет померкает в очах моих; на уста налагается печать вечнаго молчания и выя моя безспорно повинуется неумолимому властелину.

Видя неизбежную участь свою, покорно преклоняю под острую секиру свою старческую главу.

И вот один час или же минута – и я уже никогда не увижу вас, дорогия горы мои; и ваши алмазныя вершины, и мирныя между вами долины, и роскошные виды! Простите и простите на веки. Аминь.

Глава 42                 Начало                   Глава 44

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий