Зеньковский В.В. О чуде

III.

В природе и в жизни человека нередко встречаются факты, которые никак не могут быть объяснены действием природных сил, а по своей высокой целесообразности наводят на мысль, что они являются чудесами, действием Бога. Однако история развития знания показывает, что многие факты, которые одно время приписывались прямому действию Божества, потом оказывались объяснимы совершенно естественно. Успехи знания не только дают нам лучшее знание сил природы, но и открывают перед нами новые, ранее неизвестные ее силы. Достаточно указать на открытие радия и на изучение радиоактивности, теперь только начатое, чтобы признать принципиально вполне допустимым, что в природе есть еще много неизвестных нам сил, открытие которых объясняет нам многое, что оставалось не объясненным до сих пор. Необходимо также особо отметить всю огромную область внушения, хотя и изучаемую давно, но все еще не до конца изученную: сила внушения таит в себе такие исключительные возможности влияния на жизнь организма, что иным даже кажется, что в основе всех необъяснимых и потому признаваемых чудесными явлений лежат явления внушения и самовнушения.

Внимательный анализ чудес показывает, что это неверно, что на самом деле в ряде фактов приходится признать невозможным обойтись без признания действия Бога. Именно на таких фактах мы неизбежно от одной принципиальной допустимости чудес должны, уже независимо от веры, прийти к бесспорному утверждению реальности чудес, реальности действия сверхприродных сил, т. е. Бога. Мы перейдем к этим фактам, а сейчас еще раз подчеркнем, что в предположении, что необъяснимое сегодня станет понятным в будущем, есть немало правды, однако этим не следует злоупотреблять. Природа не до конца изучена нами, в ней могут открываться новые и новые силы, могут стать доступны нам новые ее стороны, но все же есть границы в природе, есть известные общие условия жизни ее, которые настолько бесспорны, настолько устойчивы, что открытие новых сил природы может лишь по-новому осветить факты, но не может их устранить. Для нашего анализа мы как раз выберем такой факт, — мы остановимся на чуде Воскресения Христова, в котором мы видим победу над смертью. Воскресение Христа есть центральный и основной факт, лежащий в основе христианства; без реальности Воскресения Христа непонятно и необъяснимо развитие и действия христианства в истории. А между тем преодоление смерти и Воскресение никак и никогда не могут быть объяснены действием сил природы, какие бы тайны природы ни раскрыла наука в дальнейшем. Факт смерти настолько всеобщ и бесспорен, что никто и не пробовал никогда признавать Воскресения Христа действием тех или иных естественных сил. Много и часто пробовали отвергать самый факт — и надо признать, что если не признавать чуда Воскресения Христова, то остается лишь отвергать самый факт его. Это значит, что если этот факт был, то он мог быть только чудом, — и это вместе с тем значит, что признание чудес, признание их реальности совершенно законно и оправдано у тех, кто признает реальность Воскресения Христа и верит в него. Воскресение Христа могло быть только чудом, и если нам удастся показать всю невозможность отвергать факт Воскресения Христа, то тем самым будет доказана реальность чудес. То, что возможно в одной точке истории, то возможно и в другой; если реально чудо Воскресения Христова, то нет никаких оснований отвергать реальность чудес вообще. Можно спорить, конечно, и в этом случае относительно отдельных чудес, можно оспаривать их чудесность и сводить их к действию естественных сил, но самое существование чудес будет бесспорным, если нам удастся показать невозможность отвергать факт Воскресения Христа.

Основным нашим доказательством является другой, совершенно уже бесспорный факт — это глубокая убежденность апостолов в реальности Воскресения Христа. Думать, что апостолы сами не очень верили в него и все же могли настолько одушевить этой верой последователей Христа, что огонь этого одушевления держится до сих пор, — совершенно невозможно. Бывают, конечно, случаи, когда человек, не очень убежденный сам в какой-либо истине, может внушить другим людям веру в эту истину, — но рано или поздно искусственность и ложь дадут себя знать. То, что христианство проповедывалось не одним, а многими апостолами, делает совершенно невозможным предположение, что они сами не верили в Воскресение Христово. Один человек может еще кое-как скрыть от других свое отношение к его высказываниям, да и то ненадолго, — но если много людей, как бы согласившись заранее, с одинаковой силой убежденности защищают какую-либо идею, то это можно понять только в случае их глубокой убежденности в истинности этой идеи. Не следует забывать, что апостолы претерпели за свою веру в Воскресшего Христа — и они не только не дрогнули перед смертью (а кто пойдет на смерть за идею, если он в ней хоть немного сомневается?), а, наоборот, просияли во смерти своей заключительной силой веры. С другой стороны — могли ли бы апостолы иметь глубокое, исключительное влияние на людей, какое они в действительности имели, если они обманывали людей, призывая их верить тому, во что они не верили? Да и зачем бы им было обманывать людей? Апостолы сами пережили период тяжких сомнений в вере в Воскресение — эта вера давалась им трудно, как мы сейчас увидим, но после того как они прониклись этой верой, глубокая непоколебимость, глубокая убежденность зажигала ответным огнем сердца других людей. Мы должны поэтому признать совершенно бесспорным то, что апостолы верили сами в действительность Воскресения Христа. Но если так, то откуда могла взяться у них эта вера?

При изучении текстов Евангелия, относящихся к смерти и Воскресению Иисуса Христа, совершенно определенно выступает факт чрезвычайного потрясения апостолов, когдя их Учитель, столько раз являвший перед ними силу Божества Своего, оказался в руках врагов и был предан распятию. Потрясение это не могло зачеркнуть прошлого, но оно вызвало самые глубокие сомнения относительно Иисуса Христа. Евангельские тексты рисуют с исключительной яркостью душевное состояние апостолов, когда вспыхнула первая весть о пустом гробе, отваленном камне, о словах ангелов и, наконец, о явлении самого Воскресшего Христа. Рассказ жен-мироносиц о том, что камень от гроба отвален и что гроб пуст, не произвел сначала никакого впечатления на учеников: «показались им слова их пустыми и не поверили им» (Лук. 24, 11). Первая мысль их была, что «унесли Господа из гроба» (Иоан. 20, 2). Когда ап. Петр пошел к пустой могиле и нашел там «пелены лежащие», он ушел затем оттуда, «дивясь сам в себе бывшему» (Луки, 24, 12). Вера в Воскресение отмечена в это время лишь у ап. Иоанна (Иоан. 20, 8) 35, остальные же ученики не поверили ни Марии Магдалине, когда она сказала им, что ей явился Спаситель, ни двум ученикам, которым Он явился на пути их в Эммаус (Марка, 16, 11–13). Когда Иисус Христос явился одиннадцати ученикам, то «упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили» (Марка, 16, 14). Являясь ученикам, Господь начинает свое слово к ним так: «Не бойтесь» (Матфея, 28, 10); у евангелиста Луки рассказано, что при явлении Господа ученики, «смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа». И Господь говорит им: «Что смущаетесь и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои, это Я Сам. Осяжите Меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня» (Луки, 24, 38–39). Наконец, рассказ об упорном неверии ап. Фомы, не согласившегося поверить в реальность Воскресения Ииcyca Христа, и его слова Спасителю, в которых с такой силой и твердостью зазвучала вера в Воскресшего: «Господь мой и Бог мой», дорисовывают всю эту картину. Единственное достаточное и удовлетворительное объяснение пламенной веры учеников в Воскресение Спасителя может быть только в том, что Христос действительно воскрес. Как иначе объяснить огонь веры, вспыхнувший в их душе и прогнавший все их колебания, смущения и страхи? Гроб оказался пуст, и даже иудейское предание не отрицает этого факта и объясняет его тем, что ученики украли тело Спасителя. Но если бы они украли, как они могли бы верить потом, что Он воскрес? И как после долгих смущений могли они зажечься такой глубокой и светлой верой в Воскресение, от которой в душе их и их последователей родилась вся сила и правда христианства? Говорить в этом случае о внушении  —  это значит предполагать, что был кто-то, от кого исходило это внушение, так как самовнушение не могло бы возникнуть в той психической атмосфере, которая создалась после смерти Иисуса Христа. Самовнушение могло бы вспыхнуть по контрасту с тьмой, нависшей над ними, но оно не могло бы продержаться долго, ибо с точки зрения здравого рассудка оно говорило о совершенно невозможном и нереальном. Внушение же от кого могло бы исходить? Кто бы мог так твердо и ясно иметь в сознании идею Воскресения, чтобы не только внушить эту идею другим, но и сообщить ей такую силу, которая доныне не истощилась среди христиан и вновь и вновь цветет в их душах? Среди последующих поколений вера в Воскресшего Христа никак не могла бы удержаться и цвести дальше, если бы она имела за собою только рассказ о том, что когда-то случилось с учениками, и если бы последующие поколения сами не имели живой радости о Воскресшем, не имели бы своего непререкаемого переживания реальности Воскресения Христова, — но и у апостолов вepa, созданная внушением, неизбежна гасла бы, а не разгоралась, если бы в основе ее не лежал бы факт Воскресения Христа. Bepy апостолов можно понять и объяснить только действительным явлением Воскресшего Христа им. Но именно невозможность иначе обяснить веру учеников и необходимость поэтому признать реальность Воскресения Христа как исторический факт, которого никак нельзя отвергнуть, и решает вопрос о реальности чуда. Все остальные чудеса можно не замечать, можно как угодно истолковывать, можно, наконец, ссылаться на то, что мы пока лишь имеем дело с непостижимым фактом, но можем надеяться на то, что наука когда-нибудь объяснит этот факт. В вопросе же о Воскресении Христа дело обстоит иначе: или необходимо отвергнуть самый факт, или же, если это невозможно сделать, признать факт Воскресения Христа и тем самым признать реальность чуда, ибо Воскресение Христа решительно и всецело не вмещается в рамки природных событий. Оно сверхприродно, оно может быть понято лишь как действие Бога, как особое проявление Его силы, и если нельзя обойтись без признания факта явлений Воскресшего Христа ученикам, то необходимо тогда признать, что этим показана уже <не только> простая возможность, но и несомненная действительность этого основного чуда. Я глубоко убежден в исторической принудительности для нас признать действительность явлений Воскресшего Христа; тщательное изучение евангельских текстов, не допускаюших отвержения в своей истинности и подлинности (в том смысле, что они выражают верования христиан), исследование всех сторон вопроса приводит к непоколебимому убеждению в том, что мы никак не можем отвергать действительности того, что Христос воскрес и что Он явился своим ученикам. Вера апостолов, зажегшая сердца ближайших, а через них и отдаленных в пространстве и времени людей, воодушевившая их энтузиазмом и сообщившая им силу, склонившую ко Христу сотни миллионов людей, эта вера в Христа есть факт, который не может быть объяснен иначе как действительностью самого Воскресения Христа. Конечно, были и долго еще, вероятно, будут попытки как-либо избегнуть этого вывода и объяснить евангельский факт иначе. Но при тщательном изучении всех отрицательных теорий указанный вывод не только не падает, а, наоборот, становится крепче и сильнее. Чтобы не быть обвиненным в голословности, приведу две теории, которые пытаются ослабить значение приведенных аргументов.

Одна теория касается факта пустой могилы и переживаний явления Христа после Его смерти; она утверждает, что Христос ожил Сам в могиле, Сам отвалил камень и прожил еще 40 дней, в течение которых являлся ученикам. Нетрудно видеть, насколько шатка и неудовлетворительна эта теория. Смерть Спасителя на кресте удостоверена была так несомненно людьми, опытными в деле распятия и заинтересованными в том, чтобы Спаситель умер, что думать о глубоком обморочном состоянии невозможно. Иудеи, ходатайствуя перед Пилатом о том, чтобы у гроба Христа была поставлена стража, не сомневались в смерти Иисуса Христа. Как же мог Он ожить? Он мог воскреснуть, что и утверждает христианство, но ожить не мог, ибо умер. Но приведенная теория неверна и потому, что если бы даже допустить не смерть, а обморочное состояние у Иисуса Христа, то, оживши во гробу после стольких страданий, как мог Он отвалить Сам тяжелый камень? И как мог Он, не вступив с кем-либо из учеников в тайное соглашение, скрытно жить еще 40 дней и являться так, как описаны эти явления в Евангелии? Самые близкие ученики Его, Петр и Иоанн, не узнают Его сразу (ср. Иоан. 21, 7), — кто же мог укрывать больного, умирающего (по этой теории Иисус Христос умер через 40 дней) Христа? Все в этой теории нелепо и неприемлемо.

В качестве другой теории, имеющей в виду совсем другую сторону вопроса и кажущейся гораздо более основательной, приведем часто встречающуюся ныне теорию, что христианство взяло идею воскресения от других религий. Нельзя отрицать факта, что идея воскресения встречается, например, в египетской и греческой религиях, нет даже никаких оснований отвергать знакомство некоторых христиан ранней эпохи с этими идеями. Христианство пришло в мир как исполнение того, чего ждали верующие люди всюду, что смутно предчувствовали и предугадывали наиболее одаренные и чуткие люди во всем мире. Христианство было завершением религиозно-исторического процесса в мире, увенчанием и оправданием движения душ человеческих к Богу. Поэтому христианство ни в малейшей степени не теряет ни своей правды, ни своей силы оттого, что в дохристианском сознании всплывали и зрели те идеи, которые в законченном виде и в полноте дали миру христианство. Близость тех или иных идей, молитвенных, аскетических, богослужебных особенностей христианства к религиозному дохристианскому миру не опорачивает христианства, не превращает его в какую-то мозаику, составленную из разнородных частей, а, наоборот, возвышает дохристианские религии, показывая, что они знали частичные излучения истины, что они хранили в себе крупицы правды. Думать, что христианство есть просто некоторая амальгама, некоторая смесь идей, опыта, культа дохристианских систем, можно только в том случае, если мы просто не хотим видеть того основного факта, что христианство есть органическое целое, что оно все определяется в своем содержании, в своей истории, в своем выражении идеей спасения человечества Богочеловеком. А именно эта идея спасения как преображения и воскресения человека есть исключительно христианская идея, которая лишь в крайне зачаточной и неясной форме мелькала в язычестве. Но главное не в этом. Если бы даже со стороны своего идейного содержания христианство зависело от других религий (чего на самом деле нет), то все же от этой идейной зависимости христианства от других религий тайна глубокой и пламенной веры в Воскресшего Христа не только не становилась бы ясне и понятнее, а, наоборот, становилась бы еще более закрытой. Веpa в Воскресшего Христа начинает историю христианской Церкви, от этой веры пошло образование и развитие христианской общины. Этой верой были одушевлены все апостолы, для которых явления Воскресшего Христа были основными и центральными событиями в их жизни, были источником их веры, их духовной силы, их огня. Кто же распространил среди них чужую — по рассматриваемой нами теории — идею Воскресения Христа? Кто мог не только преодолеть всю тяжесть горьких сомнений, мучительных дум, в которые были погружены ученики Спасителя после Его смерти (они с исключительной яркостью переданы в беседе двух учеников с Иисусом Христом у Луки 24, 13–24), но и внедрить в их сознание идею Воскресения? По евангельскому тексту видно, как страшно и трудно было ученикам принять факт Воскресения — и это психологически и духовно чрезвычайно правдоподобно. Как же чужая идея могла пустить в их сознании корни, если считать, что идея Воскресения не была коренной христианской идеей? Все это так нелепо и невероятно, что приходится удивляться тому, что такая теория могла удовлетворять хотя бы немногих людей. Христианство — после смерти (и Воскресения) Ииcyca Христа — становится фактом совершенно исключительного исторического значения; как же могло оно возникнуть и окрепнуть, если оно в самой сердцевине своей (какой является вера в Воскресение Христа) было только сочетанием чужих религиозных идей? От такого корня могло ли вырасти такое могучее дерево, доныне цветущее и дающее во множестве плоды? Совершенно ясно, что если бы перед апостолами не стоял факт Воскресения Иисуса Христа, если бы реальность этого факта не превышала все, что они знали, если бы она не светила им немеркнующим светом, они не могли бы сами без конца гореть верой в Воскресшего Христа; не могли бы зажечь других людей тем огнем веры, который не угас доныне.

Иногда пробуют ослабить значение факта веры в Воскресшего Христа у апостолов и их учеников тем, что указывают на всеобщность веры в разнообразные легенды в языческом мире. С этой точки зрения вера учеников в Воскресшего Христа совершенно однородна с любым верованием в человечестве и вовсе не требует признания реальности явлений Воскресшего Христа. Этот аргумент очень слаб и не имеет большого распространения, но все же остановимся несколько на нем.

Верования человечества, при любом содержании этих верований, действительно могут жить целыми эпохами, иметь религиозную силу и влиять на жизнь верующих. Но наша вера в Воскресшего Христа в двух отношениях отлична от этих верований. Прежде всего, в самом возникновении веры в Христа Воскресшего мы имеем дело не с верой в обычном смысле, а с некоторым опытным знанием. Ученики Христа, как мы видели, со страхом и ужасом взирали на самый факт Воскресения и склонились перед ним не в порядке веры, а в порядке непобедимой и неотвратимой силы факта. Обращение ап. Фомы передает с необычайной правдивостью именно этот генезис веры в Христа Воскресшего: ап. Фома пал перед Господом не потому, что его заразила чужая вера, не потому, что его захватила волна религиозного восторга, но потому, что Воскресение Христа предстало перед ним с такой неотразимостью, с такой непобедимой силой, что он не мог больше сопротивляться в признании этого факта. Все развитие раннего христианства идет в перспективе этих фактов — оно происходит не втайне, а перед лицом враждебной еврейской среды, которая всячески тормозит развитие христианства, создает легенду о том, что ученики украли тело Христа (Матфея, 28, 15), но не отвергает самого факта пустого гроба. Разоблачение легенд и чужих верований идет через всю историю израильского народа и никогда не оставалось бесплодным. И если бы Воскресение было, например, чужой идеей, борьба с этой идеей носила бы в еврейской средe совершенно иной характер. Но вера в Воскресшего Христа отлична от других верований не только в своем генезисе, но и в своем смысле: эта вера не только не могла бы вырасти в человеческом сознании сама по себе, но она до сих пор остается неусвоенной и непонятой многими. Вера в то, что Христос воскрес, что смерть побеждена, не только не близка по своему смыслу мистическим идеям Египта и Греции, но она как раз утверждает новую истину о нас, а не о Боге. Вся сила, вся тайна христианства заключается не в сказании о Боге Воскресшем (как это мы имеем в сказании об Озирисе и о Дионисе), ибо для нашего религиозного сознания просто неприемлема идея смерти Бога. На кресте умер не Бог, а Богочеловек, умер в своей человеческой стихии — и Воскресение Христа было не воскресением Бога, что для нас внутренне неприемлемо и нелепо, а Воскресением Богочеловека. Воскресение плоти человеческой, победа над смертью среди людей, преображение человеческого естества — вот смысл Воскресения Христа. Эта идея есть истинное благовестие для нас (Евангелие и есть «благая весть»), остающееся и доныне непостижимым для многих. Другие верования могут быть объяснены как продукция человеческого духа, но вера в Воскресшего Христа не могла иметь корней в человеческой душе; лишь самое Воскресение и могло создать (не без сопротивления) эту веру; лишь явление Христа по своем Воскресении одно только и могло разогнать сомнения и трудности; оно одно могло дать ту глубокую убежденность, ту великую силу, которая доныне не угасла в своем действии в христианском мире. Лишь признавая историческую реальность явлений Воскресшего Христа, можно понять происхождение и смысл христианства. Чудо Воскресения Христа есть факт, есть историческое явление — и если нельзя отвергнуть этого факта, то этим в полноте удостоверена реальность чуда, реальность действия Бога помимо сил природы, помимо ее законов. Силой Божией законы и силы природы, Им же призванные к жизни, восполняются, где это нужно; чудо Воскресения Христова не может быть отвергнуто, и если было оно, то этим достаточно удостоверена возможность действия Бога в мире и удостоверена реальность этих действий.

Наш анализ закончен. При всей краткости и сжатости его он развертывает неотвратимую логику в признании чуда, — хотя этим вовсе не покрывается вся сложность вопроса о чуде; в особенности много трудностей встречается при констатировании какого-либо отдельного чуда. Но наша задача заключалась только в том, чтобы показать возможность и доказать реальность чуда. Однако остается и при этом несомненным, что в основе отвержения чуда почти всегда находится нежелание чуда, некая боязнь чуда. И это так легко понять. Признать возможность чуда —  значит признать действие Бога в мире, значит поставить нас лицом к лицу с Богом. Те, кто хотят уйти от Бога, боятся встречи с Ним, и они тщательно убеждают себя в том, что Бога нет, а если Он есть, Он не входит в нашу жизнь. В отвержении чуда так много духовной трусливости, так много мелочности. Выдумки о том, что признание возможности и реальности чуда несоединимы с самой природой научного знания, для того и делаются, чтобы этим освободить себя от страха Божия, чтобы закрыться от Бога природой.

Вера в Бога и любовь к Нему, сознание, что Господь создал мир и направляет жизнь мира, исторический процесс и наши судьбы, — эта вера ведет нас к твердому сознанию, что Бог действует в мире. И от этого не беспорядок, не хаос воцаряется в мире, но, наоборот, порядок мира, застывший в границах, определенных не одной волей Божией, но и властью греха, вошедшего в мир, восполняется благодатью Божией. Как благодать Божия не отрицает свободы, а восполняет ее, предполагая свободное обращение души к Богу, так чудеса, эти действия Бога в мире, не отрицают порядка в мире, но восполняют и исправляют дефекты жизни мира и людей.

Публикуется по изданию: Зеньковский В.В. Собрание сочинений. Т. 1: О русской философии и литературе: Статьи, очерки и рецензии (1912–1961), Т. 2: О православии и религиозной культуре: Статьи и очерки (1916–1957) / Сост., подгот. текста, вступ. ст., и примеч. О.Т.Ермишина.

Страницы: 1 2 3 4

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий