Толкование искушений Христа у Достоевского

Заключение

У святых отцов аскетический подвиг победы над искушениями Христа в пустыне – это явление одного порядка, во-первых, с искушением и грехопадением Адама, то есть общее по характеру и противоположное по результату; а во-вторых – с аналогичными искушениями всех его потомков, где для христиан, благодаря их соединению с Христом по обновленному человеческому естеству, рождением от Него как от «нового Адама», и духовному укреплению Божественной благодатью, обретаемым в Таинствах Церкви, открывается возможность совершать аналогичный персональный подвиг (с тем же механизмом: силою Божией благодати и «присвоением заслуг» человеку). «Сатана, привлекая к самым кратковременным вещам <…> и по своей ненасытности подвергая благородный ум поруганиям и бесчинствам своим, связывает нас услаждением земными предметами. Он дошел некогда до такого безумия, что приступил с искушением к Самому Христу <…>  – …но скажи, прошу тебя, какое может быть подкрепление или помощь потерпевшим? – Эта помощь, почтеннейший, — Бог и его благодать, которая не навсегда попускает изнемогшему уму быть под ногами диавольскими, но защищает и избавляет его, нисколько не могущего помочь себе самому»[91].

В толкование Достоевского определяющим является нецерковное понимание как природы человека, так и природы (природ) Христа, понимание, в свою очередь, принципиально не отличающееся от либерально-просветительского и романтически-метафизического и прямо от них происходящее.

«Две души», два «идеала красоты», априори существующие в человеке (прежде всего, в «ветхой» природе самого экзегета), сказываются и в Христе, поэтому Он и искушаем, как все. Не божественная и человеческая природа, во всем подобная нашей, кроме греха, «неслиянно» соединяются в божественной личности Иисуса Христа, но божественная природа (духовность) является априори присущей человеческой природе наряду с греховностью (телесностью), поэтому обе они в виде «смеси» оказываются свойственными и человеческой личности Христа, в которой только восторжествовало, наконец, божественное начало, одна из двух «душ», «субстанций», или «натур», полностью подавила другую[92]. Это и есть, прежде всего, проекция манихейской (философско-идеалистической, гностически-рационалистической, софистически-декадентской) пневматологии в христологию. Отсюда и «синтетическая натура Христа [и Бога]»[93] у Достоевского: она потому и синтетична, что вбирает в себя «все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле»[94], или естественные противоречия самой жизни, приводит их к «гармонии», каждому уделяет аспект своей благости, некую положительную функцию в общем становлении «души живой». Двойственность и противоречивость – это имманентное свойство бытия (а не следствия первородного греха, тления падшей природы, отлученной от Божественной благодати). Смерть – это необходимое проявление жизни (а не наказание за грех, «проклятие земли»). Человеческая «натура» – это «анализ», а божественная – «Синтез»[95]. Но это анализ и синтез одно и того же («духа», «субстанции», «природы», «живой жизни», «бесконечного», «Целого вселенной»)[96]. Поэтому и «Дух святый» здесь актуален только в человеке и «есть непосредственное понимание красоты, пророческое сознавание гармонии, а стало быть неуклонное стремление к ней»[97]. То есть «Дух святый» – это нечто еще только становящееся, пока незавершенное, как и «Христос», идеальный Всечеловек будущего. Почему так? – Именно потому, что еще не завершена эволюция человека, не все человечество еще теогонически преобразовано в Идеал Красоты; потому что человек и Бог – это, в конечном счете (или – «в идеале»), одно и то же[98]. Поэтому (и только в этом смысле) «кто почвы под собой не имеет, тот и Бога не имеет». Полный отрыв от церковной традиции при решении сложных богословских вопросов (тем более – опора на слышанное от «купцов старообрядцев» и западных эмансипированных «теологов») делает столь грубые искажения догматов у Достоевского неизбежными.

Соответственно, и «диавол» («бесы») – это лишь аллегория отрицательного полюса самой человеческой природы. То есть это двойственность не столько даже по принципу «служения двум господам» (Мф 6:24), сколько по принципу диалектического «единства противоположностей», которые обе – априори части единого целого (а именно, греха, «мира сего», падшего естества). Поэтому «иной высший даже сердцем человек и с умом высоким начинает» со срамного нарциссизма и им же заканчивает, только возведенным в куб, до степени «идеала красоты». Поэтому именно «злое» (эгоистическое, плотоядно-животное, «хищное») начало в человеке путем исторической эволюции и саморазвития («прогресса») «вдруг» «превращается» (сублимируется) в «христианское», что не имеет никакого отношения к христианству, кроме демонической насмешки над ним. Как и в манихействе, активной является отрицательно заряженная «частица». Отсюда главенствующая роль типа Раскольникова, Ставрогина, Версилова, Ивана Карамазова, от которых, по Достоевского, произойдет «спасение» мира, то есть переход цивилизации на следующую (последнюю) ступень филогенетического развития – «русский социализм»[99].

Отсюда же онтологический статус западного либерализма и социализма как других «предпоследних ступеней до совершеннейшей веры»[100], как необходимого «ряда прогрессивных падений», буржуазно-индивидуалистического этапа «развития лица», «высшего экземпляра человека», или нигилистическо-коммунистического этапа развития гражданского строя, когда в зените «великих грехов» все становятся «вдруг» «христами», благодаря спасительному «расширению» на них действия «русской идеи». С одной стороны, социализм – это искушение общества «хлебами» и падение в этом искушении; с другой – «страстная вера [сравнивали с христианством]»[101] и революционный напор воли, который есть сила для дальнейшего поступательного движения истории. Поэтому и «идея», «вышедшая из главы дьявола», хоть и была искусительна, но, будучи выходящей и ныне из голов социалистов (этих «природных» полухристиан), не лишена своего позитивного исторического значения[102]. Иначе говоря, христианство и революция здесь – это общественно-исторические проявления доброго и злого начал, внутренне присущих бытию, а значит, и человеческой природе. Все это означает, что христианский социализм (французский социал-утопизм) «петрашевского периода» Достоевского лишь сублимировался в «русский социализм» в последний (славянофильский) период, но остался тем же теогоническим дуализмом, по существу. При этом внутреннее декадентство (пессимизм) манихейства сказывается здесь в противоположной, на первый взгляд, форме утрированного оптимизма, эсхатологически «фантастического» утопизма Достоевского, заранее готового на его оценку как «смешного».

Победа Христа над искушениями – это Его личная победа. Отвергнут богоустановленный (церковный) механизм передачи, «усвоения» обоженного естества нового Адама к его потомкам (христианам). Вместо Таинств и благодати Божией – или априорное «русское народное» обладание, или «великогрешное» усвоение рационалистическое («вселение в душу идеала», новые «убеждения», исповедование «великой идеи») и волюнтаристическое («самообладание», «высшее самоволие»)[103]. Человек, как Христос, находится в пустыне мира, и один, без помощи Божией, борет в себе змия-искусителя (и, разумеется, проигрывает в этой борьбе: об этом говорят финальный идиотизм Мышкина, самоубийство Ставрогина, неверие Шатова, попытка самоубийства и патологическая раздвоенность Версилова, наконец, многочисленные ереси самого Достоевского). Поэтому и до Христа были подобные «развиватели человечества», эманации Целого, эоны Света, героически боровшиеся в себе с «нижним полюсом» «натуры», хотя, конечно, никто не являл «идеал красоты» в такой полноте и «небесном блеске». Поэтому в одном ряду с этими искушениями находятся и духовно-нравственные борения нынешних (современных Достоевскому) «лучших людей»[104], пытающихся осуществить «великий подвиг» по примеру Идеального Человека, Мужа Совершенного, то есть явить добродетели, исходящие от «верхнего полюса» самой человеческой природы, каждым из самого себя черпаемые так же, как и Христом. В частности, «ступенью» к этому идеалу является волюнтаристический донос на себя (без внутреннего раскаяния) Раскольникова и аналогичная «исповедь» Ставрогина и Версилова. При этом двусмысленность («двойственность») этих пирровых «побед над собой», по мысли Достоевского, иллюстрирует лишь «переходный» характер текущего состоянии «цивилизации», еще только стремящуюся на следующую «ступень» (глобального торжества христианства, всечеловеческой «лепоты», quasi-церкви новейшего завета). Это «новые люди, выдержавшие искушение и решающиеся начать новую, обновленную жизнь»[105], но так ее и начавшие… Однако пророк Живой Жизни, окончательно решивший раскрыть все сокровенные тайны Целого Вселенной, от лица бывшего «архиерея» Тихона (этого немого укора архиереям правящим, всему «духовенству, ничего не делающему»[106] для истинного нравственного развития человечества), и это «намерение» вменяет им в «великую мысль», которой «полнее» христианство и «не может выразиться» («если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение» простить себя и искание «страдания безмерного»[107] а ля Франциск, то есть искание искупительных жертв, аналогичной Христовой, потому что в этом спасение: нужно демиургом вытесать из себя, этой глыбы греха, Идеал Вековечный).

И вот, как и положено в диалектике, манихейские «противуположности сходятся»[108] – и Князь-христос с «князем мира сего», Великий Человек с Великим Грешником, Великим инквизитором и самым выдающимся из грешников Диаволом оказываются одним Двуликим Янусом, ипостасью, соединяющей в себе две природы расколотого в себе вселенского Целого. «После монастыря и Тихона Великий Грешник с тем и выходит вновь на свет» (как Христос из пустыни, как Алеша Каракозов из скита), «чтоб быть величайшим из людей. <…> он (и это главное) через Тихона овладел мыслью (убеждением): что, чтобы победить мир» (искушения), «надо победить только себя. Победи себя» (диавола в себе) «и победишь мир. <…> От гордости и от безмерной надменности к людям он становится до всех кроток и милостив – именно потому, что уже безмерно выше всех»[109]. Или – «идеал человечества вековечный».


Примечания:

[91] свт. Кирилл Александрийский. О поклонении и служении в Духе и истине. Кн. 1.
[92] Ср.: «Он не был безгрешен, он победил в себе те же самые страсти, с которыми боремся мы, никакой ангел божий не поддерживал его, но лишь собственная совесть, никакой демон не искушал его, кроме того, который живет в сердце каждого» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. XXVIII).
[93]  Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,174.
[94] Братья Карамазовы. Ч.2, кн.5, гл.V / Д.,XIV,230.
[95] Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,174. Ср.: «…те [манихеи] <…> слагают басни, примышляя сложного Бога <…> Ибо если имеет слова случайные, то Он, по мнению их, совершенный человек» (свт. Афанасий Александрийский. К епископам Египта и Сирии: окружное послание против ариан. §16).
[96] Сон смешного человека. Гл.IV / Д.,XXV.114.
[97] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,154.
[98] Ср.: «Дух – это дух силы и свободы, которые человек (по крайней мере европейского типа) уж никогда не оставит, и гармонии, которая относится уже ко всему обществу и устроит общество разумное, на разумных началах» (на что «тетка» Подростка как полночный представитель «почвы», или «тела божия», ответствует). «– Мудро-то ты говоришь, да ничего. И так можно» (Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI,72).
[99] «…я сказал дурно про общество. О шатании. Но ведь в конце я от него же и жду спасения. Это спасение в расширении идеи русской» (Записная тетрадь 1876—1877гг. / Д.,XXIV,197).
[100] Бесы. Гл. «У Тихона» / Д.,XI,10.
[101] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,145.
[102] «Человечество всегда так делало: жаждет великой идеи» (то есть Христа как «идеал», предельное нравственное развитие человеческой ипостаси), «но чуть она зародится» (то есть естественным путем, как «зарождается» органическая жизнь, согласно катехизису «хлебов»), «непременно ее осмеивает, старается представить ниже себя» (тогда как, на самом деле, она ему как раз вровень). «Только чтоб не думать о великой идее <…> оно непременно выдумывает, и всегда выдумывало» (в частности, в ипостаси диавола в пустыни) идею «второстепенную, для отвода, чтоб только не думать о великой идее» (в нем же, человечестве, эволюционно «зародившейся»). Поэтому и социалистические «телеги, подвозящие хлеб человечеству», несмотря на весь свой демонизм (атеизм, нигилизм), «это – великая идея, но второстепенная, только в данный момент великая» (Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XVI,78).
[103] Ср: «Беззаветно преданный своей идее, он [Христос] сумел все подчинить ей до такой степени, что вселенная не существовала для него. Этими усилиями героической воли он и завоевал небо» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. XXVIII).
[104] Подросток. Ч.2, гл.2, II / Д.,XIII,178.
[105] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,98.
[106] Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI,37.
[107] Бесы. Гл. «У Тихона» / Д.,XI,27.
[108] Дневник писателя. 1876, июль—август, гл.4, III / Д.,XXIII,95.
[109] Житие великого грешника / Д.,XI,138-139.

Источник:Портал Богослов.Ru

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий