Толкование искушений Христа у Достоевского

«Бесы»

Подготовительные материалы к «Бесам» продолжают раскрывать нам внутреннюю механику богословия Достоевского. Сразу обращает на себя внимание та же, мягко говоря, неортодоксальная христология: «Вы [нигилисты] отрицатели Бога и Христа… <…> Вы судите Христа и смеетесь над Богом»[24]. Христос и Бог здесь, как минимум, не совсем одно и то же. «Христос есть отражение Бога на земле»[25], а не Его полнота. Подтверждается это следующим рассуждением. «Устраняя Христа, вы устраняете непостижимый идеал красоты и добра из человечества. На место его что вы предлагаете равносильного?»[26] Такая постановка вопроса является  не столько апологией Христа как недосягаемого (божественного по природе) совершенства, сколько допущением возможности «предложить равносильное [Христу]» со стороны «искателей Бога» (в данном случае – нигилистов-атеистов, ибо они, по Достоевскому, тоже из их числа)[27]. То же самое «апологически» преподнесенное маловерие (или иноверие) мы помним еще по раннему «символу веры» Достоевского («если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа…»)[28]. Таковы законы неизбывной противоречивости всякого онтологического дуализма, его внутреннего декадентского самоотрицания. Поэтому и сам Достоевский одновременно с апологией Христа, только и занимается тем, что пытается «предложить равносильное Христу» в образах Мышкина, Шатова, Алеши Карамазова и других предтеч Идеала Человека.

Отсюда принципиальный вопрос этой романтической эстетизации христианства (равно как и либеральной его морализации): если «идеальность красоты» Христа – это красота не «натуры Бога»[29], но «до того высокое представление человека, что его понять нельзя без благоговения и нельзя не верить, что это идеал человечества вековечный»[30], то это означает, что эта красота («натуры Бога») внутреннее присуща человеческой природе (как «эманация»), и ей, действительно, можно предложить альтернативу, по крайней мере, попытаться повторить своими силами[31]. Это значит, что позиция романтика Достоевского (условно шеллингианство) принципиально не отличается от позиции либерала Т.Н.Грановского (прототипа Верховенского-старшего; условно гегельянства): «Не понимаю, почему меня все здесь выставляют безбожником? <…> я в Бога верую <…> как в существо, себя лишь во мне сознающее. <…> Что же касается до христианства, то, при всем моем искреннем к нему уважении, я — не христианин. Я скорее древний язычник, как великий Гете или как древний грек. И одно уже то, что христианство не поняло женщину, — что так великолепно развила Жорж Занд в одном из своих гениальных романов…»[32] И сам Достоевский точно того же «древне-языческого» мнения не только о Занд, Гете и греках, но и о христианстве, о Боге и Его отношении к человеку: «Человек по великому результату науки идет от многоразличия к Синтезу, от фактов к обобщению и их познанию. А натура Бога другая. Это полный синтез всего бытия, саморассматривающий себя в многоразличии, в Анализе…» (то есть в человеке, потому что) «Христос вошел во все человечество…»[33]

«[Надо] быть новыми людьми, начать переработку самих себя» (то есть «переработку себя» в Христа, по «образу и подобию» Его победы над искушениями). «Я не гений, но я однако же» (вроде Христос в пустыне) «выдумал новую вещь, которую никто, кроме меня на Руси не выдумал: самоисправление» (опять можно толковать и как пелагианство, и как гностицизм). «…если б все вознеслись» (как Христос) «до высот самообладания <…> не было бы <…> голодных…» «…Бог и царство небесное внутри нас, в самообладании…» (надо только, наконец, взять себя в руки, как Христос, и дать «богу и царствию небесному» в себе выйти наружу, «воплотиться» в идеальном общежитии). Надо думать, только цензурные соображения не позволили Достоевскому оставить в числе массовки романа православного «попика», который, как и папа Римский, «защищает Бога, а потом сознается, что не верует», потому что на беду свою «оторвался от народа»;  тогда как «быть с своим народом – значит веровать, что через этот именно народ и спасется все человечество, и окончательная идея будет внесена в мир, и царство небесное в нем»[34].

При этом, как и положено в абсурде дуализма, путь к воцарению этого всечеловеческого братства лежит через армагеддон неминуемой «будущей войны из-за двух религий» (то есть из-за «русского народного» и западного «социализмов») между «Россией и Европой», где для всех станет очевидным, кому по праву мир спасать: «Дух войны и необходимость ее выйдут из-за веры как из-за новой идеи»,  словом, все из того манихейского «духа жизни (души живой)». Наконец, вновь появляется «римская блудника (ибо принял тамошний Христос земное царство, отвергнутое в пустыне)…» Но «русский Христос» (Бог, без остатка «воплотившийся» в русском народе) снова «сразится с антихристом, т.е. с духом Запада, который воплотится на Западе», и от этого случится «полное нравственное обновление»[35].

В окончательном тексте романа Достоевский вкладывает этот набор основных своих богословских тезисов в уста Ставрогина, которые пересказывает его «дальше пошедший» апостол Шатов (потому что Ставрогин – это как бы не состоявший «Князь-христос», как, впрочем, и Мышкин – тот тоже не до конца «сердцевину» человеческой природы сумел реализовать, слабоумием кончил, не сдюжив космических перегрузок превращения в бога). «Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским»; «больше» того: «не православный не может быть русским». «Но вы еще дальше шли: вы веровали, что римский католицизм уже не есть христианство; вы утверждали, что Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение, и что, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир. Вы именно указывали, что если мучается Франция, то единственно по вине католичества, ибо отвергла смрадного бога римского, а нового не сыскала»[36].

Как мы видим, вопрос, как всегда, находится в контексте славянофильской (вернее – почвеннической) доктрины («— Я полагаю, что это славянофильская мысль. — Нет; нынешние славянофилы от нее откажутся», иначе почвеннику не с чем будет «дальше пойти» как со своим). Откровенно языческий культ земли («почвы»), вынесенный в само название доктрины Достоевского, пожалуй, ее самая ярко выраженная «манихейская» черта. «Даже ходить по земле, согласно манихейскому учению грешно, так как человек при этом попирает Душу живую. <…> Это название [душа живая] всех живых тварей, которых при сотворении мира производит земля и вода (Быт 1:20-24)»[37]. Абсурдность этого учения заключается в том, что, с одной стороны, будучи проявлением отрицательного (демонизированного, материального, «великогрешного») начала, с другой стороны, «сама земля русская» оказывается «вдруг» источником «русского Христа», «русского бога», русского народа как «тела божия».

Оппозиции русского и европейца, православного и католика, христианина и атеиста, Христа и антихриста, определяются отношением к «дьяволову искушению», «поддаться» которому – и значит перейти из первой категории во вторую, превратиться в полную противоположность; а не поддаться – значит… совершить обратную метаморфозу. Сам факт перерождения, качественного преображения, оставляет возможность и переворота вспять: если христианство (как западное, так и «высшее» его состояние, «русский Христос», в отдельных «великих» ипостасях) может становиться «антихристианством», «смрадным богом» «западного мира», то что же мешает и этому «антихристу» со временем в «русского Христа» съэволюционировать?  «Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца» (то есть до Идеала) «и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит Писание, “реки воды живой”, иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. “Искание Бога” — как называю я всего проще. Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. <…> У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро <…> напротив, всегда позорно и жалко смешивал; <…> В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества <…> это деспот <…> пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему»[38].

«Деспот полунауки» (социализма и материализма), пред которым «преклонились», как перед «дьявольским искушением», народы Запада, и «искание Бога» как противоположное начало («сила»), пред котором преклоняются и верит как в истинного Бога передовой народ Востока, выходят из одного источника – сменяющих друг друга на авансцене истории народов как «родов» одного вида («природы»). Народы движутся «Духом жизни, или Богом», который есть «сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая», то есть отрицающая саму себя. Поэтому «Дух жизни» – это и «все те умы, которые по вековечным законам природы обречены на вечное мировое беспокойство, на искание новых формул идеала»[39], и Христос как однажды, уже обретенный на путях этого же «вечного мирового беспокойства» Идеал Человечества Вековечный. Если «цель всего движения народного» «искание своего бога», а «когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать», то это означает, что грядущая экспансия «русского Бога» (понятия о добре и зле) в западный мир, это и есть «стирание различия между добром и злом», «позорно и жалко смешивать добро и зло», будучи «не в силах определить и отделить» их друг от друга собственным «полунаучным разумом». Поэтому и покоривший всех себе «деспот» (дьявол, антихрист, действующий в человеке через это начало) «исполняет» свою «должность», которая хотя и поносится как «второстепенная и служебная», но в конечном счете именно в результате всех этих «исканий» и борений не иссякает «дух жизни», «реки воды живой». Закравшееся, было, сомнение («вы Бога низводите до простого атрибута народности») разрешается теми же «жалкими» средствами тотального манихейского релятивизма: «— Низвожу Бога до атрибута народности? — вскричал Шатов. — Напротив, народ возношу до Бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ — это тело божие. Всякий народ» (то есть именно этнос, а не церковный народ, как можно было бы православно домыслить за Достоевского) «до тех только пор и народ [тело божие], пока имеет своего бога особого <…> Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ [тело божие]…»[40] Фактическое неверие в догматы Православной Церкви под покровом всей этой горделивой неоязыческой натурфилософии и либерально-метафизической историософии («полунауки», полухристианства) тут же саморефлектируется Достоевским («— Я… я буду веровать в Бога»). Как есть «великие» индивиды (вроде гностических и манихейских «избранников», этого авангарда на поприще аскетического «очищения сердца», освобождения заключенного в душе «атома бога»)[41], так есть и «великий народ», наиболее других преуспевающий в этом же  теогоническом процессе. А это, в свою очередь, и означает «все равно что вера нехристианская», «искаженного Христа проповедовать», «даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи»[42] (то есть язычества, в данном случае – манихейства, социал-христианства, причем того же, французского, типа, как романтического плода от того же «католического» древа).

Все эти потомки ветхого Адама («новые люди» Достоевского) «нравственно прилагают» пример Христова подвига – и хотя не становятся еще «полностью превращенными в Христа» (как Франциск Ассизский в его католическом житии), но, по замыслу автора, показывают путь, по которому «должно и может» (раз смогла одна человеческая Личность, носитель той же самой природы) идти само ветхое человечество, дремлющей в нем хтонической силой «субстанциального» волюнтаризма[43]. «…народ русский в огромном большинстве своем — православен и живет идеей православия в полноте, хотя и не разумеет эту идею ответчиво и научно. В сущности в народе нашем кроме этой “идеи” и нет никакой, и всё из нее одной и исходит, по крайней мере, народ наш так хочет, всем сердцем своим и глубоким убеждением своим. Он именно хочет…»[44] А если хочет, то, значит, и может, будучи полноправным носителем Души живой, или «богоносцем»[45].

Примечания:

[24] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,112.
[25] Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,173-174.
[26] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,112.
[27] Ср.: «…все те умы, которые по вековечным законам природы обречены на вечное мировое беспокойство, на искание новых формул идеала <…> бросились ко всем униженным и обойденным <…> Они провозгласили <…> необходимость <…> всеединения людей на основаниях всеобщего уже равенства <…> не останавливаясь ни перед чем» (Дневник писателя. 1877, май-июнь, гл.3,III / Д.,XXV,152-153).
[28] Достоевский Ф.М. – Фонвизиной Н. Д. Конец января — 20-е числа февраля 1854 / Д.,XXVIII (1),176.
[29] Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,173-174.
[30] Достоевский Ф.М. – Майкову А.Н. 16 (28).08. 1867 / Д., XXVIII (2),210.
[31] Ср.: «В нем [Христе] сосредоточилось все, что есть прекрасного и возвышенного в нашей природе» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. XXVIII).
[32] Бесы. Ч.1, гл.1, IX / Д.,X,33.
[33] Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,174. Ср.: «…Мани утверждает, что всякая душа и всякое движущееся животное носит в себе часть от сущности благого Отца. Итак, когда Луна, передает груз душ, который несет, эонам Отца, они пребывают в Столпе света, который называется Муж (человек) совершенный. А этот Муж – столп света, ибо наполнен очищаемыми душами. Он и есть то, благодаря чему души спасаются» (Acta Arсhelai. VIII (XXVI) / Смагина. С.410).
[34] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,132. Ср.: « Общим и главным для всех беспоповцев (а позднее и для большинства беглопоповцев) “догматом” является учение капитонов об антихристе, будто бы воцарившемся в Церкви, и о царе, “рожке антихристове”, захватившем Царство. Мнения расходятся по вопросу о моменте его воцарения (до или после патриарха Никона), о его природе (чувственный он или духовный) и о точной дате конца света. О дуалистических, манихейских, корнях этого учения мы уже достаточно много говорили в 1-й и 2-й частях» ( Михайлова Н.М. Розыск о расколах. Ч.III. Гл. 17-5).
[35] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,117, 122, 131, 132, 146, 167-168.
[36] Бесы. Ч.2, гл.VII / Д.,X,197.
[37] Смагина. С.340.
[38] Бесы. Ч.2, гл.1, VII / Д.,X,199.
[39] Дневник писателя. 1877, май-июнь, гл.3,III / Д.,XXV,152.
[40] Бесы. Ч.2, гл.1, VII / Д.,X,199.
[41] Ср.: «У избранников есть главная космологическая функция – очищение Души живой, т.е. частиц светлого начала, содержащихся в материальном мире» (Смагина. С.76)
[42] Идиот. Ч.4, гл.VII / Д.,VIII,450.
[43] Ср.: «Поэтому поставим личность Иисуса на высшую точку человеческого величия. Не дадим преувеличенному недоверию к легенде, которая постоянно вводит нас в мир сверхъестественного, поселить в нас заблуждение. Жизнь Франциска Ассизского тоже вся соткана из чудес. Сомневался ли кто-либо на этом основании в существовании и роли Франциска Ассизского?» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. XXVIII).
[44] Дневник писателя. 1881, январь, гл.1,IV / Д.,XXVII,18.
[45] Ср. в ставрогинской «исповеди»: «Заношу это именно, чтобы доказать, до какой степени я мог властвовать над моими воспоминаниями <…> вся масса послушно исчезала, каждый раз как только я того хотел» (Бесы. Гл. «У Тихона» / Д.,XI,21). Или: «…мы будем добрые и славные люди. А теперь я уже силы свои знаю…» «Нет народа, нет нации в Европе, которые бы не смогли спасти себя собственными силами; даже в самый разгар революции, сейчас же…» (Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,99, 111).

 

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий